Дэни Родрик
Откровенный разговор о торговле. Идеи для разумной мировой экономики

Посвящаю моим детям, которые ежедневно поддерживают мою веру в то, что мир станет лучше

Предисловие

НЕСУТ ЛИ экономисты ответственность за шокирующую победу Дональда Трампа на выборах американского президента? Экономисты могут только желать иметь способность определять исход выборов. Но пусть даже они не могли вызвать (или предотвратить) избрание Трампа, одна вещь несомненна: экономисты оказали бы большее – и куда более позитивное – воздействие на общественное обсуждение, если бы плотнее занялись преподаванием своим ученикам, а не примкнули к застрельщикам глобализации.

Почти двадцать лет назад, когда выходила моя книга «Не слишком ли далеко зашла глобализация?», я подошел к одному известному экономисту и спросил, не даст ли он одобрительный отзыв для обложки. В книге я заявлял, что при отсутствии более согласованной реакции государства чрезмерная глобализация углубит общественные разногласия, усугубит проблемы распределения и подорвет внутригосударственные общественные договоренности. Эти доводы с той поры стали общепринятыми.

Экономист отказал. Хотя фактически у него не вызвал возражений представленный анализ, он беспокоился, что моя книга обеспечит «боеприпасами дикарей». Протекционисты ухватятся за доводы, касающиеся минусов глобализации, для прикрытия своего узкого, эгоистичного круга интересов.

Вот реакция, которую я все еще получаю от коллег-экономистов. После доклада один из них нерешительно поднимает руку и спрашивает: «Не беспокоит ли вас злоупотребление вашими доводами? Не боитесь, что они будут на руку демагогам и популистам, которых вы критикуете?»

Всегда есть риск того, что наши доводы в общественной дискуссии похитят те, с кем мы не согласны. Но я никогда не понимал, почему многие экономисты считают, что нам следует делать перекос нашей аргументации насчет торговли в одном конкретном направлении. Видимо, неявно подразумевается, что дикари присутствуют лишь на одной стороне дискуссии о торговле. Как будто те, кто жалуется на Всемирную торговую организацию или торговые соглашения,– ужасные протекционисты, а те, кто выступает «за»,– всегда на стороне ангелов.

По правде сказать, многие энтузиасты торговли не в меньшей мере руководствуются своими узкими, эгоистичными интересами. Фармацевтические компании добиваются ужесточения правил патентной защиты, банки – беспрепятственного доступа на зарубежные рынки, а мультинациональные компании – специальных арбитражный судов (special arbitration tribunals). Все они уважают общественный интерес не более, чем протекционисты. Поэтому экономисты, когда затушевывают свои доводы, по сути, предпочитают один ряд своекорыстных соперников («дикарей») другому.

В течение долгого времени экономисты придерживаются неписаного правила: выступая перед широкой публикой, бороться за торговлю и не слишком распространяться о «строчках мелкого текста» [важных, но неприметных подробностях. – Пер.]. Стандартные модели международной торговли, с которыми экономисты работают, обычно приносят ярко выраженные распределительные последствия. Снижение доходов определенных групп производителей или работников – вот обратная сторона «выгод от торговли». При этом экономисты давно знают, что «провалы рынка», включающие плохое функционирование рынков труда, несовершенство кредитного рынка, экстерналии (вследствие распространения и накопления знаний или же загрязнения природной среды) и монополии, способны помешать получению упомянутых выгод.

Они также знают, что экономические выгоды торговых соглашений, которые, переступая границы, меняют внутригосударственные регулирующие положения (как и в случаях ужесточения правил патентной защиты или гармонизации норм охраны труда), являются принципиально неоднозначными.

Тем не менее экономисты, можно не сомневаться, попугайски твердят о чудесах сравнительного преимущества и свободной торговли всякий раз, когда речь заходит о торговых соглашениях. Они последовательно свели к минимуму распределительные соображения, хотя ныне ясно, что распределительные последствия, скажем, Североамериканского соглашения о свободной торговле или вступления Китая во Всемирную торговую организацию, оказались значительными для тех американских сообществ, которые пострадали самым непосредственным образом. Они завысили величину совокупных выгод от торговых договоренностей, хотя такие выгоды были относительно малы, по крайней мере с 1990‐х гг. Они поддержали пропаганду, изображающую сегодняшние торговые договоренности как «соглашения о свободе торговли». Хотя Адам Смит и Давид Рикардо перевернулись бы в своих гробах, если бы ознакомились с конкретными положениями, скажем, Транс-тихоокеанского партнерства, касающимися правил защиты интеллектуальной собственности или инвестиционного регулирования.

Это нежелание быть честным касательно торговли стоило экономистам доверия общественности. Что еще хуже, оно «вскормило» трактовку событий их оппонентов. Неспособность экономистов дать полную картину по вопросу торговли, включающую все необходимые разграничения и оговорки, позволила с большей легкостью обвинять торговлю, зачастую напрасно, во всякого рода дурных последствиях.

Например, какой бы вклад ни внесла торговля в рост неравенства, она лишь один из факторов, формирующих соответствующую общую тенденцию. И, по всей вероятности, менее значимый фактор по сравнению с технологией. Будь экономисты откровеннее насчет изнанки торговли, им бы, возможно, больше доверяли как честным посредникам в данной дискуссии.

Аналогично, мы могли бы добиться более компетентного общественного обсуждения «социального демпинга»¹, если бы экономисты были готовы признать, что импорт из тех стран, где трудовые права не защищены, ставит серьезные вопросы относительно справедливого распределения благ (distributive justice). Тогда, допустим, можно было бы разграничить случаи, когда низкие зарплаты в бедных странах отражают низкую производительность, и случаи подлинного нарушения [трудовых] прав. При этом основной объем торговли, который не вызывает таких вопросов, возможно, был бы лучше защищен от обвинений в «несправедливой торговле».

Подобным образом, если бы экономисты прислушались к своим критикам, которые предупреждали о валютной манипуляции², торговых дисбалансах и потере рабочих мест, а не держались за модели, в которых не рассматриваются безработица и другие макроэкономические проблемы, им, возможно, было бы легче парировать преувеличенные заявления насчет неблагоприятного воздействия торговых договоренностей на занятость.

Короче говоря, если бы экономисты обнародовали оговорки, неясности и сомнения из своей семинарской аудитории, они, не исключено, стали бы более достойными защитниками мировой экономики. К сожалению, их рвение к защите торговли от ее врагов к добру не привело. Если послушать демагогов, которые делают бессмысленные заявления насчет торговли и на самом деле получают власть,– именно поклонники торговли из научных кругов заслуживают порицания (хотя бы отчасти).

Данная книга пытается внести ясность не только насчет торговли, как явствует из заглавия, но и касательно тех нескольких областей, в которых экономисты могли бы явить обществу более сбалансированное и принципиальное обсуждение вопросов. Хотя торговля – один из ключевых аспектов указанных областей, во многом характеризующий происходящее в каждой из них, те же самые неудачи можно наблюдать, когда обсуждают финансовую глобализацию, зону евро и стратегии экономического развития.

В книге собрана значительная часть моих недавних популярных и доступных неспециалистам работ по глобализации, экономическому росту, демократии, политическому процессу и самой экономической науке. Приведенный ниже материал был привлечен из разных источников – моих ежемесячных колонок, написанных для сайта Project Syndicate, и иных отрывков (кратких и более объемных). В большей части случаев я лишь немного отредактировал первоначальный текст: обновил его, указал взаимосвязи с другими частями данной книги и добавил некоторые ссылки и вспомогательные материалы. Местами я перестроил материал первоисточников, чтобы добиться более целостной трактовки. Все источники перечислены в конце данной книги.

В ней показано, как в свое время мы могли бы выстроить более честную трактовку мировой экономики – такую, которая подготовила бы нас к итоговой негативной реакции и, возможно, даже снизила бы ее вероятность. В ней также изложены мысли о том, как двигаться дальше, чтобы добиться улучшения функционирования национальных экономик и более здоровой глобализации.

Глава 1
Улучшение балансировки

РЕЖИМ глобальной торговли никогда не был слишком популярным в США. Ни Всемирная торговая организация (ВТО), ни множество региональных торговых договоренностей, таких как Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА) и Транстихоокеанское партнерство (ТТП), не имели серьезной поддержки общественности. Но оппозиция, хотя и широкая, обычно была распыленной.

Этот факт позволил творцам экономической политики (policy makers) заключить после окончания Второй мировой войны целый ряд торговых соглашений. Крупнейшие страны мира непрестанно вели торговые переговоры в период, когда подписывали две важнейшие общемировые многосторонние договоренности: Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) и учредительный договор Всемирной торговой организации. Кроме того, было подписано более 500 двусторонних и региональных торговых соглашений, причем подавляющее большинство из них после того, как в 1995 г. ВТО заменила ГАТТ.

В чем сегодняшнее отличие? В том, что международная торговля заняла центральное место в политической дискуссии. В период самых последних американских выборов кандидаты на президентство Берни Сандерс и Дональд Трамп сделали противодействие торговым соглашениям одним из ключевых пунктов своих кампаний. И, судя по тональности других кандидатов, в тогдашнем политическом климате поддержка глобализации равнялась политическому самоубийству. Итоговая победа Трампа может быть приписана (отчасти, по крайней мере) его жесткому отношению к торговле и обещанию пересмотреть договоренности, которые, по его утверждению, благоприятствовали другим странам в ущерб США.

Торговая риторика Трампа и других популистов, возможно, чрезмерна, но уже мало кто отрицает, что в ее основе лежат реальные ощущения несправедливости. Глобализация не всем пошла на пользу. Многие рабочие семьи оказались в проигрыше вследствие поставок дешевого импорта из Китая, Мексики и других стран³. А главными «призерами» стали финансисты и квалифицированные специалисты, которые смогли извлечь выгоду от расширения рынков. Хотя глобализация не была ни единственным, ни даже важнейшим фактором неравенства доходов в развитых странах, она вошла в число ключевых причин. А тем временем экономисты старались обнаружить крупные выгоды от недавних торговых соглашений для экономики в целом⁴.

Особую политическую значимость торговле придает тот факт, что она зачастую ставит вопросы справедливости таким образом, каким их не ставит технология – другой важный источник неравенства. Когда я теряю свою работу из-за нововведений моего конкурента, внедрившего лучший продукт, у меня мало причин для жалоб. Когда он побеждает меня, привлекая зарубежные фирмы, которые делают то, что здесь не принято (например, не позволяют рабочим организованно заключать коллективные соглашения), я могу испытывать законное недовольство. Неравенство порождает обеспокоенность не само по себе. Проблемы вызывает несправедливое неравенство, когда мы вынуждены конкурировать при различии базовых правил (ground rules)⁵.

В период президентской кампании 2016 г. Берни Сандерс решительно отстаивал пересмотр торговых соглашений, чтобы достичь лучшего соответствия интересам рабочих. Но такие доводы тут же наткнулись на возражения, что всякая приостановка или отмена торговых соглашений нанесет ущерб беднейшим жителям планеты, убивая их надежду на преодоление бедности за счет экспортного роста экономики. «Если ты бедный из другой страны, то это самое худшее из того, что сказал Берни Сандерс» – таким был заголовок на популярном и обычно сдержанном новостном сайте Vox.com⁶.

Но торговые правила, которые в развитых странах более соответствуют социальным нуждам и соображениям равенства возможностей, не обязательно являются помехой для экономического роста в бедных странах. Застрельщики глобализации ощутимо дискредитируют свою идею, когда описывают проблему как бескомпромиссный выбор между существующими механизмами торговли и сохранением бедности на планете. И «прогрессисты»⁷без нужды заставляют себя выбирать.

В стандартной трактовке того, как торговля помогла развивающимся странам, отсутствует одна важнейшая подробность их опыта развития. Страны, которым удалось воспользоваться глобализацией (таковы, например, Китай и Вьетнам), использовали смешанную стратегию: продвижение экспорта и разнообразные меры, которые нарушают современные правила торговли. Субсидии, регламентация доли отечественных комплектующих, регулирование инвестиций и (да!) зачастую барьеры для импорта играли важную роль в создании новых высокорентабельных отраслей⁸. Страны, которые опирались лишь на свободу торговли (сразу вспоминается Мексика), не преуспели⁹.

Вот почему торговые соглашения, которые ужесточают существующие правила (к чему привело бы, например, ТТП), не являются на самом деле безоговорочно благотворными для развивающихся стран. Китай не смог бы проводить свою феноменально успешную стратегию индустриализации, если бы он был связан в 1980‐х и 1990‐х гг. правилами образца ВТО. При наличии ТТП Вьетнам имел бы некоторую гарантию продолжения доступа на американский рынок (существующие барьеры со стороны США уже довольно низки), но взамен ему бы пришлось согласиться с ограничениями на субсидии, правила патентной защиты и регулирование инвестиций.

При этом в исторических данных нет свидетельств того, что бедные страны заинтересованы в очень низких или нулевых барьерах в развитых странах для получения значительных выгод от глобализации. На самом деле все самые яркие на сегодня примеры экспортно-ориентированного роста – Япония, Южная Корея, Тайвань и Китай – имели место, когда уровни импортных тарифов в США и Европе были умеренными, но выше сегодняшних.

Итак, хорошая новость для «прогрессистов», обеспокоенных как неравенством в богатых странах, так и бедностью в остальной части мира, состоит в том, что и вправду можно продвинуться на обоих фронтах. Но для этого мы должны достаточно радикально изменить наш подход к торговым договоренностям.

Ставки весьма высоки. Плохо отрегулированная глобализация оказывает сейчас глубокое воздействие не только на США, но и на все остальные развитые страны (особенно европейские), а также на страны с низкими и средними доходами (там, где проживает большинство работников нашей планеты). Достижение баланса между экономической открытостью и возможностью маневра для экономической политики имеет огромную важность.

Европа на краю обрыва

Те трудности, которые глубокая экономическая интеграция ставит перед системой правления¹⁰и демократией, нигде не видны лучше, чем в Европе. Единый европейский рынок и единая валюта представляют собой уникальный эксперимент по части того, что я назвал в своей более ранней работе гиперглобализацией¹¹. Этот эксперимент породил пропасть между масштабной экономической и ограниченной политической интеграцией, не имеющую исторических аналогов в демократических странах.

Как только разразился финансовый кризис и уязвимость европейского эксперимента стала видна в полной мере, более слабым экономикам со значительными внешними дисбалансами потребовался срочный выход из положения. У европейских институтов и Международного валютного фонда (МВФ) был ответ: структурное реформирование. Конечно же, жесткая экономия будет болезненной. Но изрядная доза структурного реформирования (либерализация рынков труда, товаров и услуг) сделает боль терпимой и поможет поставить больного на ноги. Как я объясняю далее в этой книге, с самого начала эта надежда была ложной.

Нельзя отрицать, что кризис европейской валюты нанес большой ущерб политическим демократиям Европы. Уверенность в европейском проекте пострадала, центристские политические партии ослабли, а «экстремистские» партии, особенно крайне правые, получили главные выгоды. Не столь заметен, но, по меньшей мере, столь же важен тот ущерб, который кризис нанес перспективам демократии за пределами узкого круга стран зоны евро. Грустный факт: Европа больше не является ярким светочем демократии для других стран, каким она была. Едва ли можно ожидать, что сообщество наций, которое не способно остановить явное сползание в авторитаризм одного из своих членов (Венгрии), будет содействовать укреплению демократии в странах на своей периферии. Последствия легко видеть, к примеру, в Турции, где потеря «европейского якоря» помогла Эрдогану раз за разом получать властные полномочия; косвенным образом эта потеря причастна к неудачам «арабской весны».

Наиболее суровыми издержки ошибочных экономических мер оказались для Греции. Ее политическая жизнь продемонстрировала все признаки страны, которую душит «трилемма» глубокой интеграции. Невозможно совместить гиперглобализацию, демократию и национальный суверенитет. Самое большее – можно совместить два пункта из трех¹². Поскольку Греция, наряду с другими странами зоны евро, не хотела ничем жертвовать, она в итоге осталась ни с чем. Страна «купила» время целым рядом новых программ, но все еще не вышла из трудностей. Пока неясно, вернут ли ей в итоге экономическое здоровье жесткая экономия и структурные реформы.

История дает основания для сомнений. При демократии, когда нужды финансовых рынков и зарубежных кредиторов сталкиваются с нуждами отечественных работников, пенсионеров и среднего класса, обычно именно местным жителям принадлежит последнее слово.

Даже если бы прямые и косвенные экономические последствия полномасштабного итогового дефолта Греции не были достаточно ужасающими, политические последствия могли бы быть куда худшими. Хаотический распад зоны евро нанес бы непоправимый урон проекту европейской интеграции, опорной колонне европейской политической стабильности со времен Второй мировой войны. Он дестабилизировал бы не только имеющую высокие долги европейскую периферию, но и центральные страны наподобие Франции и Германии (которые были и остаются архитекторами данного проекта).

Кошмарным сценарием стала бы победа (как в 1930‐х гг.) крайних политических взглядов¹³. Фашизм, нацизм и коммунизм были детьми нараставшей с конца XIX в. негативной реакции на глобализацию. Их вскормило беспокойство тех групп, которые ощущали бесправие и угрозу перед лицом развертывания рыночных сил и усиления космополитических элит.

Ранее свобода торговли и золотой стандарт потребовали ухода на второй план национальных приоритетов, таких как общественное реформирование, сплочение нации и культурное возрождение (cultural reassertion). Экономический кризис и неудача международной кооперации подорвали не только глобализацию, но и позиции тех элит, которые поддерживали тогдашний порядок. Как написал мой гарвардский коллега Джефф Фриден, это вымостило дорогу двум разным проявлениям крайних взглядов. Столкнувшись с выбором между равенством возможностей и экономической интеграцией, коммунисты выбрали радикальное реформирование общества и экономическую самодостаточность. Столкнувшись с выбором между национальным самоутверждением (national assertion) и глобализмом, фашисты, нацисты и националисты выбрали сплочение нации¹⁴.

К счастью, фашизм, коммунизм и другие формы диктаторства ушли в прошлое. Но подобного рода противоречия между экономической интеграцией и политической жизнью отдельных стран давно приближаются к точке кипения. Единый европейский рынок оформился гораздо быстрее европейского политического сообщества; экономическая интеграция намного опередила политическую.

И вот результат: с растущей обеспокоенностью насчет разрушения экономической устойчивости (economic security), общественной стабильности и культурной идентичности нельзя справиться посредством традиционных (mainstream) политических каналов. Политические структуры национального уровня стали слишком узкими для действенных решений проблем, в то время как европейские институты по-прежнему остаются слишком слабыми для того, чтобы заслужить лояльность к себе.

Именно крайне правые больше всего выиграли от неудачи центристов. Во Франции под руководством Марин Ле Пен Национальный фронт возродился и превратился в одну из главных политических сил, предъявив серьезную заявку на президентство в 2017 г. В Германии, Дании, Австрии, Италии, Финляндии и Нидерландах партии правых популистов воспользовались связанным с евро недовольством. Они увеличили доли голосов своих избирателей, а в отдельных случаях являются в своих странах важными игроками политической сцены.

Негативная реакция не ограничена странами зоны евро. В Скандинавии партия «шведских демократов» с неонацистскими корнями опережала социал-демократов и в начале 2017 г. поднялась в верхние строчки национальных опросов общественного мнения. А в Великобритании антипатия к Брюсселю и острое желание национального самоуправления имели итогом Брекзит, несмотря на предупреждения экономистов о мрачных последствиях.

Политические движения крайне правых традиционно питались неприятием иммиграции. Но греческий, ирландский, португальский и другие пакеты финансовой помощи, наряду с проблемами европейской валюты, снабдили их свежей аргументацией. Определенно, обоснованность их недоверия к евро внешне подтверждается событиями. Когда Марин Ле Пен спросили, откажется ли она в одностороннем порядке от евро, она уверенно ответила: «Когда я буду президентом, зона евро, вероятно, перестанет существовать в течение нескольких месяцев».

Как и в 1930‐х гг., неудача международной кооперации соединилась с неспособностью центристских политиков адекватно реагировать на экономические, социальные и культурные нужды отечественных избирателей. Европейский проект и зона евро настолько накалили дискуссию, что во время кризиса зоны евро легитимность соответствующих элит получила даже более серьезный удар.

Центристские политики Европы обязались дать «больше Европы» и «подписались» под стратегией действий, слишком быстрых для снятия опасений в отдельных странах, но слишком медленных для создания поистине общеевропейского политического сообщества. Они чересчур долго держались за некий промежуточный путь, шаткий и переполненный противоречиями. Цепляясь за то видение Европы, которое оказалось несостоятельным, центристские элиты Европы поставили под угрозу саму идею общеевропейского единства.

Краткосрочные и долгосрочные пути выхода из европейского кризиса нетрудно рассмотреть в их общих чертах. Они обсуждаются ниже. В конечном итоге Европа сталкивается с тем же выбором, с каким она сталкивается всегда: она либо займется наконец политическим союзом, либо ослабит существующий экономический союз. Но неумелые попытки преодоления кризиса весьма затруднили понимание того, как итоговый результат может быть получен полюбовно и с минимальным экономическим и политическим уроном для стран – членов ЕС.

Увлечения и поветрия в развивающихся странах

Два последних десятилетия оказались благоприятными для развивающихся стран. США и Европу качало от финансового кризиса, жесткой экономии и популистской негативной реакции. А тем временем развивающиеся страны во главе с Китаем и Индией добились исторически беспрецедентных темпов экономического роста и снижения уровня бедности. Причем на этот раз Латинская Америка, Черная Африка и Южная Азия смогли присоединиться к Восточной Азии. Но даже в разгар «раскрутки» формирующихся рынков (emerging-markets)¹⁵можно было различить две темные тучки.

Во-первых, сможет ли нынешняя когорта стран с низкими доходами воспроизвести тот путь индустриализации, который принес быстрый экономический прогресс Европе, Америке и Восточной Азии? Во-вторых, смогут ли они разработать современные либерально-демократические институты, приобретенные нынешними развитыми странами в предыдущем столетии? Мне представляется, что ответы на оба эти вопроса могут оказаться отрицательными.

С точки зрения политики беспокоит то, что создание и поддержание либеральных демократических режимов требует весьма конкретных предпосылок. Ключевая трудность такова: получатели выгод либеральной демократии обычно не располагают перевесом ни в численности, ни в ресурсах, что вовсе не так в случае электоральной демократии и диктатуры. Пожалуй, не следует удивляться, что даже развитые страны в наши дни сталкиваются с трудностями при соблюдении принципов либеральной демократии. В странах без долгих и глубоких либеральных традиций сползание в авторитаризм – естественная тенденция. Этот факт связан c отрицательными последствиями не только для политического, но и для экономического развития.

Непростая проблема роста экономики дополняет проблему демократии. Одно из важнейших экономических явлений нашего времени – процесс, который я назвал «преждевременной деиндустриализацией»¹⁶. Отчасти вследствие автоматизации серийной промышленности, отчасти вследствие глобализации ныне в странах с низкими доходами запас возможностей индустриализации истощается куда быстрее, чем истощили его их предшественники в Восточной Азии. Это было бы не трагично, если бы серийное производство не было традиционным мощным мотором роста (по причинам, которые я обсуждаю ниже).

Взгляд в прошлое позволяет понять, что на самом деле для большей части формирующихся рынков нет одинаковой истории экономического роста. В отличие от Китая, Вьетнама, Южной Кореи, Тайваня и еще нескольких примеров «экономических чудес», полученных за счет серийного производства, недавняя когорта «чемпионов» по росту экономики не создала большого числа современных экспортных отраслей. Чуть коснувшись вопроса, убеждаешься в том, что высокие темпы роста обусловлены не производственной трансформацией, а внутренним спросом, который, в свой черед, питают временные бумы сырьевых цен и зашкаливающие уровни государственных или (чаще) частных заимствований. Да, на формирующихся рынках полно компаний мирового уровня, а рост рядов среднего класса очевиден. Но лишь крошечная доля трудовых ресурсов этих стран занята на производительных предприятиях, а все остальное забирает непроизводительный неформальный сектор.

Обречена ли либеральная демократия в развивающихся странах? Или, быть может, ее можно спасти приданием ей форм, отличных от тех, которые она приняла в сегодняшних развитых странах? Какие модели роста доступны развивающимся странам, если индустриализация исчерпала запас сил? Каковы последствия преждевременной деиндустриализации для рынков труда и социального единения общества? Для преодоления этих грядущих проблем, неизведанных и непростых, развивающимся странам нужны будут свежие творческие подходы, соединяющие силы частного сектора и государства.

Торговому фундаментализму – не время

Одна из ключевых проблем нашей эпохи состоит в том, чтобы «поддержать открытую и расширяющуюся систему международной торговли». К сожалению, «либеральные принципы» системы мировой торговли «подвергаются растущей критике». «Протекционизм чрезвычайно распространился». «Велика опасность того, что вся система разрушится… или резко сожмется, повторяя мрачные 1930‐е гг.».

Извинительно было бы думать, что эти строки извлечены из недавних выпусков экономических и финансовых СМИ – из выплеска эмоций насчет нынешней негативной реакции на глобализацию. На самом деле их написали 36 лет назад, в 1981 г.¹⁷

Тогдашнюю проблему составляла стагфляция в развитых странах. И в ту пору не Китай, а Япония была «торговым страшилищем», которое шествовало по рынкам планеты – и подминало их. США и Европа ответили возведением торговых барьеров и введением «добровольных экспортных ограничений» на японские автомобили и сталь. Разговоров о ползучем «новом протекционизме» было полно.

Последующие события раз за разом опровергали подобный пессимизм насчет режима торговли. Глобальная торговля, вовсе не сократившись, резко увеличилась в 1990‐х и 2000‐х гг. К этому привели создание Всемирной торговой организации, расцвет двусторонних и региональных торгово-инвестиционных соглашений, а также подъем Китая. Был начат новый век глобализации (по сути, более напоминающей гиперглобализацию).

Если оглянуться, «новый протекционизм» 1980‐х гг. не был радикальным разрывом с прошлым. В большей мере он был примером сохранения режима, а не его разрушения, как написал политолог Джон Рагги. Тогдашние «специальные меры защиты от импорта» и «добровольные» экспортные ограничения (ДЭО) были внесистемными (ad hoc). Однако они были необходимыми откликами на распределительные проблемы и сложности приспособления, поставленные появлением новых торговых отношений¹⁸.

Те экономисты и специалисты по международной торговле, которые кричали в то время: «Волк!» – ошибались. Если бы правительства прислушались к их советам и не ответили на запросы своих избирателей, ситуация, возможно, усугубилась бы. То, что современникам виделось подобием губительного протекционизма, фактически было способом выпуска пара во избежание излишнего роста политического давления.

Не аналогична ли обеспокоенность наблюдателей сегодняшней негативной реакцией на глобализацию? Международный валютный фонд (наряду с прочими) недавно предупредил, что медленный экономический рост и популизм могут привести к вспышке протекционизма. «Жизненно важно защитить перспективы растущей торговой интеграции» (согласно главному экономисту МВФ Морису Обстфельду)¹⁹.

До сих пор, однако, мало признаков того, что правительства решительно уходят от открытой экономики. Президент Трамп, возможно, по-прежнему вызывает торговый хаос, но оказалось, что лает он сильнее, чем кусает. Сайт globaltradealert.org поддерживает базу данных по мерам протекционизма и зачастую является источником заявлений о ползучем протекционизме. Кликните на их интерактивную карту протекционистских мер, и по всей планете вы увидите «салют» красными кружками. Он выглядит устрашающе, пока вы не кликните на карту мер либерализации, обнаружив сопоставимое число зеленых кружков.

Ныне разница состоит в том, что популистские политические силы представляются гораздо более мощными и близкими к победе на выборах,– отчасти это реакция на достигнутый в 1980‐х гг. этап глубокой глобализации. Не так уж давно невообразимо было бы даже помыслить о выходе Великобритании из Евросоюза или об американском президенте-республиканце, обещающем отказаться от торговых соглашений, построить стену на пути мексиканских иммигрантов и наказать компании, которые уходят за границу. Национальное государство, кажется, намерено возродиться.

Но урок из 1980‐х гг. состоит в том, что частичный отказ от гиперглобализации не обязательно является дурным – в той мере, в какой он служит сохранению достаточно открытой мировой экономики. В частности, потребности либеральной демократии нам необходимо поставить выше потребностей международной торгово-инвестиционной деятельности. Такая перебалансировка оставила бы значительное пространство возможностей для открытой глобальной экономики. На самом деле она обеспечила бы ей условия и поддержку.

Вовсе не конкретные предложения по международной торговле делают популиста вроде Дональда Трампа опасным, а его нелиберальная (illiberal) платформа нативизма²⁰, на основе которой он, видимо, собирается править. Плюс тот факт, что его экономические меры не складываются в согласованную концепцию (vision) того, как США и открытая мировая экономика смогут совместно преуспевать.

Важнейшая задача для традиционных политических партий в развитых странах – создать такую концепцию (наряду с трактовкой событий, лишающей популистов инициативы). Не нужно просить эти право- и левоцентристские партии любой ценой спасти гиперглобализацию. Защитникам торговли следует проявлять понимание, если они [партии.– Пер.] принимают нестандартные меры для обеспечения политической поддержки.

Взамен нам следует рассмотреть, чем обусловлены их меры,– стремлением к равенству возможностей и социальному единению общества или же побуждениями нативизма и расизма? Хотят они укрепить или ослабить принцип верховенства права и публичное демократическое обсуждение общественных проблем? Пытаются ли они не подорвать, а сохранить – пусть и при иных базовых правилах – открытость мировой экономики?

Всполохи популизма 2016 г. почти наверняка положат конец лихорадочному заключению торговых договоренностей в последние несколько десятилетий. Хотя развивающиеся страны, возможно, достигнут торговых соглашений меньшего масштаба, две главные региональные договоренности, стоящие на повестке дня,– Транстихоокеанское партнерство и Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство,– оказались при смерти сразу после избрания Дональда Трампа американским президентом.

Нам не следует оплакивать их кончину. Вместо этого надо начать честное и принципиальное обсуждение того, как подвести под глобализацию и развитие новое основание, позволяющее учесть наши новые политические и технические реальности, и как поставить во главу угла нужды либеральной демократии.

Надлежащий баланс

Проблема с гиперглобализацией состоит не только в том, что она – «песочный замок», рассыпающийся от негативной реакции. Как ни крути, а национальное государство остается единственным игроком, когда дело доходит до обеспечения тех регуляторных и узаконивающих механизмов, на которые опираются рынки. Более глубокое возражение состоит в том, что одержимость наших элит и технократов гиперглобализацией мешает решать законные социально-экономические задачи в своих странах, препятствует достижению экономического процветания, финансовой стабильности и социального единения общества.

Вопросы нашего времени таковы. Каков масштаб глобализации торговли и финансов, которого нам следует добиваться? По-прежнему ли имеется основание отстаивать национальные государства в эпоху, когда революционные изменения транспортировки и коммуникаций, как видится, поставили крест на географических расстояниях? Какой объем суверенитета государства должны уступить международным организациям? Что реально дают торговые соглашения? Как мы можем улучшить их? Когда глобализация подрывает демократию? Чем мы, граждане и государства, обязаны загранице? Как нам лучше всего исполнять соответствующие обязанности (responsibilities)?

Все указанные вопросы требуют от нас восстановить вменяемый, разумный баланс между двумя уровнями системы правления – национальным и глобальным. Нам нужна плюралистичная мировая экономика, в которой национальные государства сохраняют достаточную самостоятельность для того, чтобы формировать свои собственные общественные договоренности и разрабатывать свои собственные экономические стратегии. Я буду отстаивать точку зрения о том, что привычное изображение мировой экономики как «достояния всего человечества» (отсутствие в котором всеобщей кооперации доведет нас до разрухи) крайне обманчиво. Если наши экономические меры терпят крах, то это происходит, главным образом, по причинам внутреннего, а не международного плана. В экономической сфере наилучший путь содействия глобальному благу со стороны отдельных стран – привести в порядок свои собственные «экономические квартиры».

Глобальная система правления действительно остается ключевой в тех областях (таких, как климатические изменения), где существенно предоставление общемировых общественных благ. Причем глобальные правила иногда способны улучшить внутреннюю экономическую политику, содействуя публичному демократическому обсуждению общественных проблем и демократическому принятию решений. Но я буду отстаивать точку зрения, согласно которой глобальные соглашения, содействующие демократии, были бы весьма не похожи на содействующие глобализации договоренности, характерные для нашей эпохи.

Мы начинаем с правового субъекта, который находится в самом центре нашего политико-экономического бытия, но десятилетиями подвергается нападкам,– с национального государства.

Глава 2
Как функционируют нации

В ОКТЯБРЕ 2016 г. британский премьер Тереза Мэй многих шокировала, пренебрежительно отозвавшись об идее всемирного гражданства. «Если вы считаете себя гражданином мира,– сказала она,– то вы гражданин из ниоткуда (citizen of nowhere)».

Ее заявление было встречено насмешками и тревогой со стороны финансовых СМИ и либеральных комментаторов. «В наши дни самая полезная форма гражданства,– поучал ее один аналитик,– нацелена на благополучие, к примеру, не одного лишь из округов графства Беркшир, а всей планеты». В журнале «Экономист» заявление Мэй назвали «антилиберальным» поворотом. Один исследователь обвинил ее в отречении от ценностей эпохи Просвещения и предупредил о наличии в ее речи «отголосков 1933 г».²¹

Мне известно, как выглядит «гражданин мира». Прекрасный образец – это я сам. Я вырос в одной стране, живу в другой, имея паспорта обеих. Я пишу об экономике мирового хозяйства, и моя работа заносит меня в очень отдаленные места. Я провожу больше времени, путешествуя по другим странам, а не там, где считаюсь гражданином. Большинство моих близких коллег по работе также родились за границей. Я жадно поглощаю международные новости, в то время как моя местная газета остается нетронутой неделями. Что касается спорта, я даже не представляю, каковы дела местных команд, являясь верным болельщиком футбольной команды с другого берега Атлантики.

И все же заявление Мэй нашло отклик. В нем содержится некая важная истина, пренебрежение которой много говорит о том, насколько мы (мировая финансовая, политическая и технократическая элита) отдалились от наших соотечественников и потеряли их доверие.

Экономисты и политики магистрального направления склонны рассматривать эту негативную реакцию как прискорбный регресс, к которому причастны политики-популисты и политики-нативисты, сумевшие воспользоваться проявлениями недовольства тех, кто чувствует себя забытым и брошенным глобалистскими элитами. Тем не менее сегодня глобализм отступает, а национальное государство живет и здравствует.

На протяжении многих лет среди интеллектуалов царил консенсус о снижении значимости национального государства. Всех сводила с ума глобальная система правления – международные правила и организации, необходимые, чтобы поддержать кажущиеся необратимыми волну глобализации экономики и подъем космополитических чувств.

Глобальная система правления стала мантрой элиты нашей эпохи. Согласно аргументации ее представителей, резкий рост межграничных потоков товаров, услуг и информации, порожденный технической инновацией и рыночной либерализацией, сделал страны мира слишком взаимосвязанными для того, чтобы отдельно взятая страна была способна самостоятельно решить свои экономические проблемы. Нам нужны глобальные правила, глобальные соглашения и глобальные организации. Это заявление по-прежнему столь широко разделяют сегодня, что несогласие с ним может казаться похожим на утверждение, что Солнце вращается вокруг Земли.

Чтобы понять, как мы дошли до такой жизни, пристально рассмотрим аргументацию интеллектуалов против национального государства и доводы за глобальный характер системы правления.

Национальное государство под огнем жесткой критики

Национальное государство откровенно рассматривают как устаревшую структуру, которая не соответствует реалиям XXI в. Традиционные политические разногласия – не помеха нападкам на национальное государство, которые относятся к немногим предметам, объединяющим экономических либералов и социалистов. «Каким образом можно обеспечить экономическое единство европейской территории при полной свободе культурного развития населяющих ее народов?» – спрашивал Лев Троцкий еще в 1934 г. Ответ был в том, чтобы избавиться от национального государства: «Решение этого вопроса лежит… на пути полного освобождения производительных сил от оков, налагаемых на них национальным государством»²². Ответ Троцкого звучит удивительно современно в свете теперешних передряг еврозоны. Именно к такому ответу присоединилось бы большинство экономистов неоклассического направления.

Сегодня многие моральные философы солидарны с либеральными экономистами в том, что и те и другие рассматривают государственные границы как незначимые (irrelevant) – если не в описании, то, конечно же, в предписании. Вот мнение Питера Сингера:

Если та группа, под которую мы должны подстраиваться, есть племя или нация, то наши нравственные принципы, вероятно, будут племенными или националистическими (nationalistic). Но если революция в области коммуникаций создала общемировую аудиторию, то нам, пожалуй, нужно подстраивать наше поведение под мир в целом. Данное изменение создает материальную основу для новой этики, которая будет служить интересам всех тех, кто живет на этой планете по-новому – так, как не обеспечила ни одна прежняя этика (несмотря на многочисленную риторику)²³.

А вот что говорит Амартия Сен:

Своеобразная идейная тирания заметна в трактовке политических границ государств (в первую очередь национальных государств) в качестве в каком‐то смысле фундаментальных, словно бы это не практические ограничения, с которыми приходится считаться, а разделения, основополагающие для этики и политической философии²⁴.

Сен и Сингер рассматривают государственные границы как некую помеху – практическую преграду, которую можно и нужно преодолевать по мере того, как мир становится более взаимосвязанным благодаря торговле и развитию коммуникаций.

Между прочим, экономисты пренебрежительно относятся к национальному государству, потому что оно является источником транзакционных издержек, которые препятствуют более полной глобальной экономической интеграции. При этом дело не только в том, что государства вводят импортные тарифы, ограничения на движение капитала, визы и другие ограничительные меры на своих границах, препятствующие всемирному круговороту товаров, денег и людей. Если смотреть глубже, дело в том, что множественность суверенных источников права создает правовую неоднородность различных юрисдикций (jurisdictional discontinuities) и связанные с ней транзакционные издержки. Различия валют, правовых режимов и регуляторной практики сегодня являются главными препятствиями для единения мировой экономики. В то время как явные торговые барьеры утратили свою значимость, относительная важность подобных транзакционных издержек возросла. Ныне импортные тарифы составляют крошечную долю общих издержек ведения торговли. По мнению Джеймса Андерсона и Эрика ван Винкопа, для развитых стран эти издержки составляют чудовищные 170% (в адвалорном исчислении) – на порядок выше, чем импортные тарифы как таковые²⁵.

Для экономиста эта величина равнозначна оставлению на тротуаре стодолларовых банкнот. Устраните правовую неоднородность (такова аргументация), и мировая экономика получит значительные выгоды от торговли, которые аналогичны выгодам многостороннего снижения таможенных тарифов, имевшего место на протяжении послевоенного периода. Итак, круг важнейших вопросов общемировой торговли все более концентрируется на усилиях по гармонизации систем нормативного регулирования во всех разновидностях – от санитарных и фитосанитарных стандартов до финансового регулирования. Вот еще одна причина, по которой народы Европы сочли важным перейти на единую валюту и сделать свою мечту об общем рынке реальностью. Экономическая интеграция требует подавить способность отдельных государств эмитировать собственные деньги, устанавливать неодинаковую регламентацию и вводить неодинаковые правовые нормы.

Сохранение жизнеспособности национального государства

Смерть национального государства предсказывали давно. «Ключевой вопрос для каждого, кто изучает миропорядок (world order),– это судьба национального государства»,– писал политолог Стэнли Хофф-ман в 1966 г.²⁶«Суверенитет в загоне» – так озаглавил в 1971 г. свою классическую работу Реймонд Вернон²⁷. Оба ученых не признают кончину национального государства, но их тон отражает ярко выраженную направленность господствующих представлений. Речь могла идти о Европейском союзе (на котором сосредоточился Хоффман) или мультинациональном предприятии (такова тема Вернона) – в любом случае национальное государство, как полагали многие, побеждается явлениями большего масштаба.

И все же национальное государство отказывается вымирать. Оно оказалось удивительно стойким и остается основным детерминантом общемирового распределения дохода, главным месторасположением (locus) институтов, обеспечивающих функционирование рынков, а также главным вместилищем (repository) личных привязанностей и пристрастий. Рассмотрим несколько фактов.

Чтобы проверить, как мои студенты интуитивно воспринимают детерминанты общемирового неравенства доходов, в первый день аудиторных занятий я спросил их, что они предпочтут: быть богатыми в бедной стране или бедными в богатой стране? Я просил их рассматривать лишь собственный уровень потребления и считать богатыми и бедными 5% населения той или иной страны – с самыми высокими и самыми низкими доходами. Богатая страна, в свою очередь, входит в число 5% стран из верхних строчек распределения душевых доходов, а бедная страна – в число 5% стран его нижних строчек. Обычно большинство студентов, снабженных этой базовой информацией, отвечают, что предпочли бы быть богатыми в бедной стране.

На самом деле они жестоко ошибаются. Бедные в богатой стране, согласно только что приведенному определению, почти в пять раз богаче богатых в бедной стране²⁸. «Обман зрения», который сбивает студентов с пути, состоит в том, что сверхбогатые обладатели BMW и особняков под охраной, увиденных ими в бедных странах, составляют ничтожную долю населения. Она куда меньше, чем те 5% самых богатых, на которых я просил сосредоточиться. Когда мы рассмотрим среднее по этой группе в целом, мы получим колоссальный провал вниз по шкале доходов.

Эти студенты только что обнаружили красноречивую особенность мировой экономики: наши экономические успехи определяются в первую очередь тем, где (в какой стране) мы родились, и лишь во вторую очередь нашим положением на шкале распределения доходов. Или же, если воспользоваться более специальной, но и более точной терминологией, большая часть общемирового неравенства доходов объясняется неравенством между странами, а не внутри отдельных стран²⁹. Вот вам и глобализация, обнулившая значимость национальных границ.

Во-вторых, рассмотрим роль национальной идентичности. В принципе, можно было бы думать, что чувства привязанности к национальному государству истончились под действием двух противоположных сил – наднациональных симпатий, с одной стороны, и местных связей – с другой. Но, видимо, дело обстоит не так. Национальная идентичность живет и процветает, даже в некоторых неожиданных уголках мира. Это было именно так даже до глобального финансового кризиса и той популистской негативной реакции, которая за ним последовала.

Чтобы увидеть сохраняющуюся жизнеспособность национальной идентификации, обратимся к Всемирному исследованию ценностей (World Values Survey), которое охватывает более 80 тыс. индивидов в 75 странах (http://www.worldvaluessurvey.org/). Участникам опроса задали ряд вопросов, касающихся силы их местных, национальных и глобальных привязанностей. Я измерил силу национальных привязанностей, сложив процентные доли респондентов, которые «согласны» и «совершенно согласны» с утверждением «я считаю себя гражданином [страны, нации]». Далее я измерил силу глобальных привязанностей, сложив процентные доли респондентов, которые «согласны» и «совершенно согласны» с утверждением «я считаю себя гражданином мира». В каждом случае из этих процентных долей я вычел аналогичные величины для утверждения «я считаю себя членом своего местного сообщества» с целью обеспечить определенную нормализацию³⁰. Иными словами, я измерил силу национальных и глобальных привязанностей в сравнении с силой местных привязанностей. Я опирался на данные 2004– 2008 гг., поскольку этот этап измерений проводился до финансовых кризисов в Европе и США и полученные результаты свободны от искажений, вызванных экономическим спадом.

На рисунке 2.1 показаны результаты для всей общемировой выборки, а также отдельно для США, Евросоюза, Китая и Индии. В глаза бросается не столько тот факт, что национальная идентичность гораздо сильнее, чем идентичность «глобального гражданина»,– это во многом было предсказуемо. Неожиданный результат состоит в том, что она явно обладает большей притягательностью, чем принадлежность к местному сообществу, что находит отражение в положительных показателях для нормализованной национальной идентичности. Эта тенденция сохраняется в разных странах. Сильнее всего она проявляется в США и Индии – очень больших странах, в которых, как мы могли бы ожидать [до ознакомления с этими данными.– Пер.], местные привязанности в любом случае сильнее привязанности к национальному государству.

Я обнаружил и тот неожиданный факт, что жители Европы ощущают очень малую привязанность к ЕС. На самом деле, как показывает рис. 2.1, идея гражданства ЕС представляется европейцам столь же далекой, как и идея всемирного гражданства, несмотря на многие десятилетия европейской интеграции и развития соответствующих институтов.

РИС. 2.1. Гражданство страны, мира и Евросоюза (в сравнении с привязанностью к местному сообществу)

Из процентных долей респондентов, которые «согласны» или «совершенно согласны» с утверждениями «я считаю себя гражданином [страны, нации]» и «я считаю себя гражданином мира», вычитаются аналогичные процентные доли для утверждения «я считаю себя членом своего местного сообщества».

ИСТОЧНИК: D. Rodrik, «Who Needs the Nation State?» Economic Geography, 89(1), January 2013: 1–19.

Неудивительно обнаружить, что глобальные привязанности с 2008 г. стали еще слабее. Показатели гражданства мира значительно опустились (в частности) в отдельных европейских странах: с –18% до –29% в Германии и с –12% до –22% в Испании (сравниваются две волны исследования: за 2010–2014 и 2004–2008 гг.).

Можно возразить, что такие исследования затушевывают различия между отдельными группами населения. Мы ожидали, главным образом, что молодые, квалифицированные и высокообразованные слои оторвались от своих национальных «причалов» и стали «глобальными» по мировоззрению и привязанностям. Как показывает рис. 2.2, указанные группы действительно имеют отличия с ожидаемым направлением. Но они не столь велики, как можно было бы думать, и не меняют общую картину. Даже в категориях молодежи (тех, кому меньше 25 лет), обладателей университетского образования и специалистов национальная идентичность берет верх над местными и – даже в большей мере – глобальными привязанностями.

РИС. 2.2. Воздействие социально-демографических характеристик

Из процентных долей респондентов, которые «согласны» или «совершенно согласны» с утверждениями «я считаю себя гражданином [страны, нации]» и «я считаю себя гражданином мира», вычитаются аналогичные процентные доли для утверждения «я считаю себя членом своего местного сообщества».

ИСТОЧНИК: D. Rodrik, «Who Needs the Nation State?» Economic Geography, 89(1), January 2013: 1–19.

Наконец, все оставшиеся сомнения касательно сохранения важной роли национального государства должен был развеять жизненный опыт преодоления последствий общемирового финансового кризиса 2008 г. Именно творцам национальной экономической политики пришлось вмешаться, чтобы предотвратить экономический хаос. Именно национальные правительства спасали банки, вкачивали ликвидность, обеспечивали налогово-бюджетный стимул и выписывали безработным чеки на получение пособия. Как на сей счет метко высказался глава Банка Англии Мервин Кинг, при жизни (in life) банки являются глобальными, а по смерти (in death) – национальными.

Международный валютный фонд и недавно возникшая «Большая двадцатка» были просто говорильнями. В еврозоне не действия Брюсселя (или Страсбурга), а именно решения, принятые в столицах отдельных стран (от Берлина до Афин), определили, как будет развиваться кризис. При этом именно национальные правительства в конечном итоге приняли вину за всё, что пошло не так,– и почести за то немногое, что пошло как надо.

Нормативные доводы в пользу национального государства

Как показывает история, национальное государство было тесно связано с экономическим, общественным и политическим прогрессом. Оно обуздало междоусобицы, распространило сети солидарности за пределы местных сообществ, дало ход мобилизации человеческих и финансовых ресурсов³¹и способствовало распространению представительных политических институтов³². Гражданские войны и экономический упадок – обычная судьба сегодняшних «несостоятельных государств». Постоянным жителям стабильных и процветающих стран легко не заметить ту роль, которую конструкция национального государства играла в процессе преодоления таких трудных проблем. Утрата национальным государством интеллектуальной привлекательности отчасти является следствием его достижений.

Но действительно ли национальное государство, как территориально ограниченное политическое образование, стало вследствие революционной глобализации помехой для достижения желаемых социально-экономических результатов? Или же национальное государство остается необходимым для достижения упомянутых целей? Иными словами, возможно ли выстроить защиту национального государства, которая в большей мере основана на принципах и не сводится к утверждениям о том, что оно существует, а не исчезло?

Начнем с уточнения терминологии. Национальное государство вызывает воспоминания о национальных чувствах (nationalism). В центре внимания моего обсуждения будут не «нация» и не «национальные чувства», а «государство». В частности, меня интересует государство как территориально выделенная самостоятельная юрисдикция. С этого ракурса я рассматриваю нацию как следствием государства, а не наоборот. Аббат Сийес, один из теоретиков Великой французской революции, сказал: «Что такое нация? Общество людей, живущих под общим законом и представленных одним законодательным учреждением»³³. Меня не интересует здесь обсуждение вопросов, что такое нация, должна ли каждая нация иметь собственное государство и сколько государств должно существовать.

Вместо этого я хочу разработать аргументацию по существу – на предмет того, почему здоровые национальные государства фактически полезны, особенно для мировой экономики. Я хочу показать, что многочисленность национальных государств приносит пользу, а не вред. Я отталкиваюсь от того, что рынкам требуются правила, а глобальным рынкам потребовались бы глобальные правила. Глобальная экономика, не ведающая государственных границ, в которой экономическая активность полностью оторвана от ее национальной базы, вызвала бы необходимость в наднациональных нормотворческих институтах, соответствующих глобальному масштабу и разнообразию (scope) рынков. Но это было бы нежелательным даже в случае достижимости. Нормы поддержания работы рынков (market-supporting rules) не являются единственными в своем роде. Поэтому эксперименты и конкуренция между разнообразными институциональными механизмами остаются желательными. Более того, сообщества различаются своими потребностями и предпочтениями касательно институциональных форм. При этом история и география продолжают сдерживать взаимное схождение указанных потребностей и предпочтений.

РИС. 2.3. Альтернативные модели самоусиления ИСТОЧНИК: D. Rodrik, «Who Needs the Nation State?» Economic Geography, 89(1), January 2013: 1–19.

Итак, я признаю, что национальные государства в глобальной экономике являются источником дезинтеграции. Мое утверждение состоит в том, что попытка быть выше их была бы вредна. Она не дала бы нам ни более здоровой мировой экономики, ни улучшения правил.

Мою аргументацию можно представить как антитезис (counterpoint) обычной глобалистской трактовки, графически представленной на рис. 2.3. В этой трактовке экономическая глобализация, подстегиваемая революционными изменениями транспортных и коммуникационных технологий, устраняет социальные и культурные барьеры между людьми в различных частях мира и взращивает глобальное сообщество. Оно, в свою очередь, делает возможным создание глобального политического сообщества (глобальной системы правления), которое поддерживает и еще более усиливает экономическую интеграцию.

В моей альтернативной трактовке (представленной в нижней части рис. 2.3) акцентируется иная модель развития, при которой мир сохраняется как система, раздробленная политически и не до конца глобализированная экономически. При такой модели неоднородность предпочтений и неединственность институтов (institutional nonuniqueness), а также географический фактор создают потребность в институциональном разнообразии. Разнообразие институтов препятствует полной экономической глобализации. Неполная экономическая интеграция, в свою очередь, усиливает неоднородность и роль расстояния. Когда движущие силы второй модели развития действуют достаточно интенсивно (как я и буду отстаивать), работа по правилам первой модели способна лишь навлечь на нас неприятности.

Напрасная гонка за гиперглобализацией

Рынки зависят от нерыночных институтов, потому что они не сами по себе возникают, регулируются, стабилизируются и узакониваются. Всё, что не сводится к простому обмену между соседями, требует инвестиций в транспортировку, коммуникации и логистику. Также требуются принудительное исполнение договоров, предоставление информации и недопущение обмана, стабильное и надежное средство обмена, механизмы согласования результатов распределения с социальными нормами и т. д. Правильно функционирующие устойчивые рынки поддерживаются широким спектром институтов, которые обеспечивают исполнение жизненно важных функций регулирования, перераспределения дохода, денежно-кредитной и налогово-бюджетной стабильности, а также урегулирования конфликтов.

Эти институциональные функции до сих пор обеспечивались в основном национальным государством. На протяжении всего послевоенного периода данное обстоятельство не только не затрудняло развитие глобальных рынков, но и различными путями способствовало ему. Базовый принцип, лежавший в основе Бреттон-Вудской системы, которая направляла развитие мировой экономики вплоть до 1970‐х гг., состоял в том, что странам (не только развитым, но и недавно получившим независимость) требуется пространство маневра (policy space), в рамках которого они могли бы регулировать свои экономики и защищать свои общественные договоры. Меры контроля над движением капитала, ограничивавшие свободное передвижение финансов, рассматривались как неотъемлемая часть общемировой финансовой системы. Либерализация торговли оставалась ограниченной и касалась готовых изделий и промышленно развитых стран. Когда внутригосударственным общественным договоренностям угрожали импортные поставки текстильных и швейных изделий из стран с низкими издержками, которые приводили к сокращению занятости в пострадавших отраслях и регионах, их также выделяли в качестве особых режимов [таможенного регулирования.– Пер.].

И все же потоки торговли и инвестиций росли на удивление быстро – во многом из-за того, что Бреттон-Вудская рецептура помогла обеспечить здоровые условия осуществления национальной экономической политики. На самом деле экономическая глобализация весьма существенно опиралась на те правила, которые поддерживали главные торговые и финансовые центры. Как подчеркивал Джон Эгнью, ключевыми элементами финансовой глобализации³⁴были национальные денежно-кредитные системы, центральные банки и практические методы финансового регулирования. В области торговли в большей мере именно внутренние политические договоренности, а не правила ГАТТ поддерживали ту открытость [к торговле. – Пер.], которая стала обычной.

Национальное государство было движущей силой глобализации, но, кроме того, и принципиальным препятствием к ее углублению. Одновременное наличие глобализации и жизнеспособных политических единиц национального уровня было основано на умении грамотно сглаживать это противоречие. Слишком крутой вираж в сторону глобализации, как это было в 1920‐х гг.,– и мы ослабили бы институциональную поддержку рынков. Слишком крутой вираж в сторону государства, как это было в 1930‐х гг.,– и мы лишились бы выгод международной коммерции.

Начиная с 1980‐х гг. баланс идеологий решительно сместился – в пользу рынков и в ущерб роли государства. Результатом стало тотальное стремление провести то, что я назвал гиперглобализацией³⁵,– попытка устранить все транзакционные издержки, которые мешали потокам торговли и капиталов. Всемирная торговая организация была венцом этих усилий на торговой арене. Торговые правила теперь распространялись на услуги, сельское хозяйство, меры финансовой поддержки, права на интеллектуальную собственность, санитарные и фитосанитарные нормы и другие виды того, что ранее считали вопросами национальной экономической политики. В области финансов свободное перемещение капитала стало нормой, а не исключением, причем регуляторы сосредоточились на глобальной гармонизации финансовых норм и правил. Большинство членов Евросоюза пошли дальше: сначала они сгладили колебания взаимных обменных курсов, а в итоге ввели единую валюту.

В результате ослабились механизмы национальной системы правления, в то время как их глобальные аналоги остались незавершенными. Изъяны нового подхода стали очевидными достаточно скоро. Одна из проблем имела причиной стремление вынести нормотворчество в наднациональные зоны – далеко за пределы политических дискуссий и контроля. Данную проблему обнаруживали постоянные жалобы на дефицит демократии, нехватку легитимности и политическое бесправие избирателей. Эти жалобы стали неизменными ярлыками, закрепившимися за Всемирной торговой организацией и брюссельскими институтами.

Там, где нормотворчество остается национальным, возникла другая проблема. Растущие объемы торговли со странами различного уровня развития и весьма непохожими институциональными механизмами усилили неравенство и неуверенность в завтрашнем дне внутри отдельных стран. Более того, отсутствие на глобальном уровне институтов, свойственных «окультуренным» внутренним финансам (кредитора последней инстанции, страхования вкладов, законодательства о банкротстве и механизмов налогово-бюджетной стабилизации), сделало глобальные финансы источником нестабильности и периодических масштабных кризисов. Одних лишь мер национальной экономической политики не хватало, чтобы справиться с теми проблемами, которые создала крайняя экономическая и финансовая открытость.

Соответственно в наилучшем положении при новой системе оказались те страны, которые не соблазнились свободой торговли и свободным перемещением капитала. Китай, который добился самых впечатляющих в истории результатов с точки зрения снижения уровня бедности и роста экономики, был, конечно же, одним из основных получателей выгод от экономической открытости других стран. Но со своей стороны он следовал весьма осторожной стратегии, в которой масштабные меры промышленной политики соединялись с избирательной и отсроченной либерализацией импорта и ограничениями на движение капитала. По сути, Китай играл в глобализацию по Бреттон-Вудским правилам, а не по правилам гиперглобализации.

Глобальная система правления: насколько она возможна и желательна?

К настоящему времени многим понятно, что болезни глобализации происходят из-за несоответствия между глобальным характером рынков и национальным характером тех правил, которые регулируют их. По логике вещей, данное несоответствие можно исправить только одним из двух способов: не ограничивать регулирующую систему (систему правления) рамками национального государства или же ограничить охват рынков. В приличном обществе заметное внимание получает лишь первый вариант.

Глобальная система правления для разных людей означает разное. Для государственных официальных лиц это новые межгосударственные дискуссионные площадки, такие как «Большая двадцатка» и Форум по финансовой стабильности. Для одних аналитиков это наднациональные сети регуляторов, устанавливающие общие правила,– от санитарных норм до нормативов достаточности капитала³⁶. Для других – это режимы «негосударственного регулирования» (private governance), такие как справедливая торговля и корпоративная социальная ответственность³⁷. Третьи представляют себе развитие прозрачных глобальных административных процессов, которые зависят «от дискуссий местного уровня, используют данные глобальных сопоставлений и действуют в пространстве общественных обоснований (public reasons)»³⁸. Для многих активистов она символизирует большие полномочия международных неправительственных организаций.

Нет нужды разъяснять, что такие нарождающиеся формы глобальной системы правления остаются слабыми. Но подлинно важный вопрос состоит в том, способны ли они развиться и стать достаточно сильными, чтобы поддерживать гиперглобализацию и стимулировать появление разновидностей подлинно глобальной идентичности. Я в это не верю. Излагаю свою аргументацию в четыре шага: 1) институты поддержания работы рынков не являются единственно возможными; 2) сообщества различаются своими потребностями и предпочтениями касательно институциональных форм; 3) географическая отдаленность сдерживает взаимное схождение упомянутых потребностей и предпочтений; 4) эксперименты и конкуренция между разнообразными институциональными формами желательны.

Институты поддержания работы рынков не единственны

Сравнительно несложно указать те функции, которые выполняют институты поддержания работы рынков (ранее я указал их). Они создают, регулируют, стабилизируют и узаконивают рынки. Но указание той формы, которую институты должны принимать,– совершенно иной вопрос. Нет причины считать, что эти функции могут предоставляться только конкретными путями, или думать, что имеется лишь ограниченный диапазон допустимой вариабельности. Иными словами, институциональная функция не отображается единственно возможным образом в форму.

Для всех развитых стран характерна некоторая разновидность рыночной экономики с преобладанием частной собственности. Но США, Япония и европейские страны прошли путь исторического развития в условиях значительно различающихся структур институтов. Эти различия выявляются несходными порядками на трудовых рынках, неодинаковостью корпоративного управления, систем социального обеспечения и подходов к регулированию. Тот факт, что указанным странам удалось создать сопоставимые объемы материальных ценностей при различии правил, дает важное напоминание о том, что нет единой схемы достижения экономического успеха. Да, рынки, стимулы, права собственности, стабильность и предсказуемость важны. Но они не требуют типовых решений.

Экономические показатели даже развитых стран подвержены колебаниям, так что всплески моды на те или иные институты обычны. В недавние десятилетия периодически входили в моду европейская социальная демократия, промышленная политика по-японски, американская модель корпоративного управления и китайский государственный капитализм – лишь затем, чтобы утратить внимание после «заката» своей звезды. Хотя международные организации, такие как Всемирный банк и Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), пытаются разработать передовые методики (best practices), копирование институтов редко бывает успешным.

Одна из причин состоит в том, что элементы институционального ландшафта склонны взаимно дополнять друг друга, что обрекает частичную реформу на провал. Например, дерегулирование трудовых рынков за счет упрощения процедур увольнения фирмами своих работников в отсутствие на этих рынках программ обучения и переобучения, а также надлежащих схем поддержки вполне может привести к нежелательным последствиям. При неимении традиции присутствия сильных заинтересованных игроков, сдерживающих принятие рисков, разрешение финансовым компаниям регулировать самих себя способно стать бедственным. В своей известной книге «Разновидности капитализма» Питер Холл и Дэвид Соскис выявили среди промышленно развитых стран два несхожих кластера институтов, которые они назвали «либеральными рыночными экономиками» и «координированными рыночными экономиками»³⁹. Мы, конечно же, сможем выявить и другие модели, если обратимся к Азии.

Более принципиальный вопрос связан с внутренней пластичностью (malleability) институционального устройства. Как отметил Роберто Унгер, нет причины считать, что диапазон разнообразия институтов, который мы наблюдаем в сегодняшнем мире, полностью исчерпывает возможную вариабельность⁴⁰. Желательные функции институтов – согласование личных стимулов с общественной оптимальностью, установление макроэкономической стабильности, достижение социальной справедливости – могут быть порождены бесчисленными путями, которые ограничены лишь нашим воображением. Представление о том, что существует некий передовой (best-practice) набор институтов,– иллюзия.

Это не значит, что различия институциональных механизмов (institutional arrangements) не приводят к реальным последствиям. Гибкость институтов не означает, что институты всегда функционируют надлежащим образом: имеется много стран (societies), институты которых явным образом не способны обеспечить надлежащие стимулы к производству, инвестициям и внедрению инноваций, не говоря о социальной справедливости. Но даже среди сравнительно успешных стран различные конфигурации институтов зачастую приводят к неодинаковым последствиям для различных групп. Либеральные рыночные экономики, к примеру (если сравнивать их с координированными рыночными экономиками), предоставляют большие возможности для наиболее одаренных и успешных членов общества, однако они же склонны порождать большее неравенство и неуверенность в завтрашнем дне для трудящихся классов. Ричард Фримен показал, что более жесткое регулирование рынков труда порождает меньшую дисперсию заработков, хотя и не обязательно более высокие уровни безработицы⁴¹.

Здесь усматривается интересная аналогия со второй основной теоремой экономики благосостояния. Эта теорема утверждает, что всякое Парето-оптимальное равновесие можно получить в качестве исхода конкурентного равновесия с подходящим распределением первоначальных запасов (endowments). Институциональные механизмы являются, по сути, теми правилами, которые определяют распределение прав на ресурсы общества: они формируют распределение первоначальных запасов в самом широком смысле. Каждый Парето-оптимальный исход может быть обеспечен с помощью своего набора правил. И наоборот, каждый набор правил может, в принципе, породить какой-то свой Парето-оптимальный исход. (Я говорю «в принципе», потому что «плохие» правила приведут, понятное дело, к исходам, не оптимальным по Парето.)

Не ясно, каким образом можно априорно (ex ante) выбирать между равновесиями, оптимальными по Парето. Именно эта неясность делает трудным выбор между альтернативными институтами, который лучше оставить самим политическим сообществам.

Неоднородность и разнообразие

Иммануил Кант писал, что религия и язык разделяют людей и не дают возникнуть всемирной монархии⁴². Но нас разделяют и многие другие вещи. Как я обсуждал в предыдущем параграфе, институциональные механизмы влекут за собой неодинаковые последствия с точки зрения распределения благосостояния и многих других аспектов экономической, социальной и политической жизни. У нас нет согласия насчет того, как находить баланс между равенством и шансами на успех, экономической безопасностью и инновацией, стабильностью и динамичностью, экономическими результатами и общественно-культурными ценностями – и многими другими последствиями институционального выбора. Различия предпочтений в конечном итоге являются главным доводом против всемирной гармонизации институтов.

Рассмотрим, каким образом следует регулировать финансовые рынки. Надлежит сделать выбор по многим пунктам. Следует ли разделять банковскую деятельность на инвестиционную и коммерческую⁴³? Нужно ли ограничивать размер банков? Есть ли смысл в страховании вкладов, и если да, то что в него включать? Можно ли разрешать банкам торговать от своего имени? Какой объем информации относительно их сделок нужно раскрывать? Должно ли вознаграждение руководящего состава устанавливаться директорами – в отсутствие всяких регуляторных ограничений? Каковы должны быть требования по капиталу и ликвидности? Должны ли все деривативные контракты продаваться на биржах? Какова должна быть роль кредитно-рейтинговых агентств? И т. д.

Здесь в число главных пунктов входит поиск баланса между финансовой инновацией и финансовой стабильностью. Слабое регулирование максимально расширит диапазон финансовой инновации (разработки новых финансовых продуктов), но ценой увеличения вероятности финансовых кризисов и крушений. Жесткое регулирование снизит частоту кризисов и потери от них, но, не исключено, ценой повышения издержек финансовой деятельности и недоступности ее выгод для многих. Нужно искать компромисс, причем единого идеального варианта нет. Если потребовать, чтобы все сообщества, предпочтения которых на континууме возможных компромиссов между инновацией и стабильностью не совпадают, остановили свой выбор на одном и том же решении, то плюсом, возможно, станет снижение транзакционных издержек финансовой деятельности, которое, однако, будет достигнуто ценой навязывания механизмов, не согласованных с местными предпочтениями. Вот та головоломка, с которой финансовое регулирование сталкивается в данный момент, причем банки выступают за единые общемировые правила, а национальные законодательные органы и творцы политики национального уровня сопротивляются этому.

Вот еще один пример – из области продовольственного регулирования. Рассматривая нашумевшее дело 1998 г., Всемирная торговая организация встала на сторону США, постановив, что запрет Евросоюзом говядины, выращенной с использованием определенных гормонов роста, нарушает Соглашение по применению санитарных и фитосанитарных мер (СФМ). Интересно, что запрет не выделял импорт и применялся равным образом к импортной и отечественной говядине. Казалось, что соображения протекционизма не лежат в основе данного запрета, который ранее протолкнули европейские потребительские лоббисты, обеспокоенные потенциальными опасностями для здоровья. Тем не менее ВТО вынесла решение, что данный запрет нарушает требование Соглашения по СФМ, согласно которому принимаемые меры должны базироваться на «научных данных». (Рассматривая аналогичное дело в 2006 г., ВТО также вынесла решение против введенных Евросоюзом ограничений на генетически модифицированное продовольствие и семена (ГМО), вновь признав научно не подтвержденным анализ риска Евросоюзом.)

На сегодня действительно нет достаточных свидетельств того, что гормоны роста представляют какую-то опасность для здоровья. Евросоюз утверждал, что использует более широкий принцип, не входящий в компетенцию ВТО явным образом,– так называемый принцип предосторожности (precautionary principle), позволяющий проявлять большую осторожность при наличии научной неопределенности. Предупредительный принцип передает бремя доказывания противоположной стороне. В соответствии с ним не нужно спрашивать: «Есть ли разумное доказательство того, что гормоны роста или ГМО приводят к неблагоприятным последствиям?» Он требует, чтобы творцы экономической политики интересовались: «Достаточно ли мы уверены, что они к ним не приводят?» Во многих неразработанных областях научного знания на оба вопроса можно ответить отрицательно. Осмысленность предупредительного принципа зависит от степени отвращения к риску и от того, в какой мере потенциальные неблагоприятные последствия велики и необратимы.

Как утверждала (безуспешно) Еврокомиссия, в данном случае регуляторные решения нельзя принимать исключительно на базе объективных научных данных. Решающая роль должна принадлежать политическому процессу (politics), который соединяет воедино общественные предпочтения касательно риска. Разумно ожидать, что достигнутый исход не будет одинаков в разных странах. Одни (наподобие США) могут предпочесть низкие цены, другие (наподобие стран ЕС) – большую безопасность.

Пригодность институциональных механизмов зависит, кроме того, от уровней развития, а также от исторического пути. Александр Гершенкрон получил известность благодаря своему утверждению, что отстающим странам потребуются институты (например, крупные банки и государственные капиталовложения), которые отличаются от свойственной первопроходцам индустриализации⁴⁴. Его доводы во многом подтвердились. Но даже среди быстро растущих развивающихся стран наблюдается значительная вариабельность институтов. То, что работает в одном месте, редко срабатывает в другом.

Рассмотрим, как некоторые из наиболее успешных развивающихся стран вошли в мировую экономику. Южная Корея и Тайвань в период 1960‐х и 1970‐х гг. интенсивно использовали экспортные субсидии, чтобы вывести свои фирмы на внешние рынки, а либерализация режима импорта в этих странах вводилась постепенно. Китай создал особые экономические зоны, в которых экспортно-ориентированным фирмам разрешили работать по правилам, отличным от тех, по которым работали государственные предприятия и другие структуры, сосредоточенные на внутреннем рынке. Чили, напротив, действовало по учебнику и резко снизило барьеры для импорта, чтобы заставить отечественные компании непосредственно конкурировать с зарубежными на внутреннем рынке. Чилийская стратегия обернулась бы катастрофой, если бы ее применили в Китае, потому что привела бы к потере миллионов рабочих мест на государственных предприятиях и неисчислимым социальным последствиям. А китайская модель не сработала бы столь же хорошо в Чили – небольшой стране, которая не является очевидным целевым пунктом для мультинациональных предприятий.

Альберто Алесина и Энрико Сполаоре провели исследование того, как неоднородность предпочтений взаимодействует с выгодами от масштаба, эндогенно определяя число и размер стран. В их базовой модели индивиды различаются своими предпочтениями насчет того типа общественных благ (или, в моей терминологии, насчет конкретных институциональных механизмов), которые обеспечиваются государством⁴⁵. Чем больше то население, которому предоставляется общественное благо, тем ниже удельные издержки его предоставления. С другой стороны, чем больше население, тем больше тех людей, которые обнаруживают, что их предпочтения не удовлетворяются конкретным предоставляемым общественным благом. Меньшим странам лучше удается реагировать на потребности своих граждан. Оптимальное число юрисдикций, или национальных государств, обеспечивает баланс между выгодами от размера и порожденными неоднородностью [дополнительными] издержками предоставления общественного блага.

Важный результат анализа модели Алесины–Сполаоре состоит в том, что мало смысла в оптимизации по параметру размера рынка (и в устранении правовой неоднородности) при наличии неоднородности предпочтений по параметру институтов. Данная конструкция не сообщает нам, велико или мало нынешнее число стран. Но она наводит на мысль о том, что политическая раздробленность мира есть та цена, которую мы платим за институциональные механизмы, которые (в принципе, по меньшей мере) лучше подходят под местные предпочтения и потребности.

Расстояние живо: пределы схождения

Нам нужно рассмотреть важную оговорку, относящуюся к обсуждению неоднородности. Речь идет об эндогенном характере многих различий, которые обособляют сообщества. Мысль, что культура, религия и язык отчасти представляют собой побочный продукт существования национальных государств,– старая тема, которая проходит через длинную вереницу литературы по национальным чувствам. Начиная с Эрнеста Ренана, теоретики национальных чувств подчеркивают, что культурные различия не являются врожденными: их можно формировать с помощью мер государственной политики. В частности, образование представляет собой один из главных инструментов, посредством которого формируется национальная идентичность. Этническая принадлежность в определенной мере экзогенна, но ее значимость для идентичности также зависит от силы национального государства. Постоянный житель Турции, который определяет себя как мусульманина, потенциально является членом некоего глобального сообщества, в то время как турок хранит верность, в первую очередь, турецкому государству.

Нечто очень похожее можно сказать о других характеристиках, по которым различаются сообщества. Если бедные страны имеют отличительные институциональные потребности, проистекающие из свойственных им низких уровней дохода, мы можем, пожалуй, ожидать, что эти различия будут исчезать по мере схождения уровней дохода. Если странам свойственны различные предпочтения относительно риска, стабильности, равенства возможностей и т. д., мы можем подобным образом ожидать, что эти различия будут сокращаться вследствие усиления коммуникации и экономического обмена через границы юрисдикций. Сегодняшние различия, возможно, превосходят завтрашние. В мире, где люди «отшвартовались» от своих местных «причалов», они также освободились от своих местных особенностей и пристрастий (biases). Личная неоднородность, может быть, продолжит существование, но корреляция по географическому признаку ей будет не обязательно свойственна.

В этих доводах есть доля истины, но в то же время их уравновешивает значительное число фактов, которые говорят о том, что географическое расстояние продолжает порождать существенные локализационные последствия (localization effects), несмотря на очевидное снижение издержек транспортировки и коммуникации, а также других (рукотворных) барьеров. Одно из наиболее шокирующих исследований подобного рода выполнили Анна-Селья Дисдье и Кит Хед, которые рассматривали, как на протяжении истории человечества расстояние воздействовало на международную торговлю⁴⁶. Вот стилизованный факт⁴⁷эмпирической литературы по международной торговле: объем двусторонней торговли падает с ростом географического расстояния между торговыми партнерами. Типичная эластичность по расстоянию примерно равна –1,0, что подразумевает падение торговли на 10% при всяком 10-процентном увеличении расстояния. Это довольно значимый эффект. Можно предположить, что в его основе не просто издержки транспортировки и коммуникации, а нехватка осведомленности и культурные различия. (Языковые различия зачастую учитываются отдельно.)

Дисдье и Хед провели мета-анализ, собрав 1467 наблюдений по эффектам расстояния из 103 работ, посвященных торговым потокам в различные моменты времени, и получили неожиданный результат: значимость расстояния в наши дни выше, чем в конце XIX в. Эффект расстояния, видимо, усилился с 1960‐х гг., оставаясь с тех пор стабильно высоким (см. рис. 2.4). Если угодно, глобализация, пожалуй, повысила то взыскание, которое географическое расстояние налагает на экономический обмен. Этот кажущийся парадокс подтвердили, кроме того, Матиас Бертелон и Кэролайн Фройнд, которые обнаружили повышение (абсолютной величины) эластичности по расстоянию с –1,7 до –1,9 между 1985 и 1989 гг., а также между 2001 и 2005 гг., используя внутренне согласованный набор данных по международной торговле. Бертелон и Фройнд показали, что данный результат обусловлен не изменением структуры товарных потоков (переходом от товаров с низкой эластичностью к высокоэластичным товарам), а «значительным и растущим воздействием расстояния на торговлю почти в 40% отраслей»⁴⁸.

РИС. 2.4. Оценка эффекта расстояния (θˆ) в различные моменты времени

ИСТОЧНИК: Disdier, A.-C., and Head, K. 2008. «Th e Puzzling Persistence of the Distance Eﬀ ect on Bilateral Trade», Th e Review of Economics and Statistics 90(1): 37–48.

Оставляя на время эту загадку, перейдем к фактам совершенно иного рода⁴⁹. В середине 1990‐х гг. новый жилой комплекс в одном из пригородов Торонто принял участие в интересном эксперименте. Дома строились целиком и полностью с новейшей широкополосной телекоммуникационной инфраструктурой и включали в себя массу новейших интернет-технологий. Обитатели Нетвилля (вымышленное название) имели доступ к высокоскоростному интернету, видеофону, онлайновому проигрывателю (online jukebox), онлайновым медицинским услугам, дискуссионным форумам и целому набору развлекательных и образовательных приложений. Указанные новые технологии делали городок идеальной средой для воспитания граждан мира. Население Нетвилля было свободно от тирании расстояния: его житель мог общаться с кем угодно в мире так же легко, как и со своим соседом, налаживать контакты по всему миру и вступать в виртуальные сообщества в киберпространстве. Можно было бы, в принципе, ожидать, что они начнут характеризовать себя и свои интересы больше в глобальных, чем в локальных категориях.

Фактически выяснилось нечто совсем иное. Технические проблемы провайдера оставили несколько жилищ без подсоединения к широкополосной сети. Эта ситуация позволила исследователям сравнить подключенные и неподключенные домохозяйства, а также прийти к некоторым выводам о последствиях наличия подключения. Подключенные лица не дали местным контактам прийти в упадок: на самом деле они усилили свои местные социальные связи. Если сравнивать с неподключенными жителями, они знали большее число своих соседей, чаще говорили с ними, чаще их посещали и делали гораздо больше местных телефонных звонков. Они с большей вероятностью занимались организацией местных мероприятий и привлечением сообщества к решению общих проблем. Они использовали свою компьютерную сеть для содействия целому ряду совместных мероприятий – от организации шашлыков до оказания местным детям помощи в подготовке домашней работы. Нетвилль продемонстрировал, как высказался один житель, «сплоченность, которой не увидишь во многих сообществах». Те обстоятельства, которые, как предполагалось, раскрепостили глобальную вовлеченность и сети взаимодействия со всем миром, вместо этого усилили местные социальные связи.

Имеется множество других примеров, опровергающих «смерть» расстояния. Одно исследование выявило сильные «гравитационные эффекты» для использования интернета: «Американцы с большей вероятностью посещают сайты из соседних стран, даже если [в процессе исследования. – Пер.] учитываются язык, доход, численность иммигрантов и т. п».⁵⁰. В случае цифровой продукции, связанной с музыкой, играми и порнографией, 10-процентное увеличение физического расстояния снижало вероятность посещения сайта американцем на 33%: эластичность по расстоянию даже выше (по абсолютной величине), чем в случае торговли товарами.

Несмотря на очевидное снижение издержек транспортировки и коммуникации, размещение производства глобально торгуемых товаров зачастую определяется региональными агломерационными эффектами. Когда New York Times недавно разбиралась, почему Apple производит свой iPhone в Китае, ответ оказался почти не связанным со сравнительным преимуществом. Китай к тому времени уже создал обширную сеть поставщиков, инженеров и квалифицированных работников в некоем комплексе под неофициальным именованием Foxconn City, который предоставил Apple столь выгодные условия, что США не смогли конкурировать⁵¹.

Если рассматривать шире, доходы и производительность не всегда проявляют тенденцию к схождению по мере того, как рынки товаров, капитала и технологий становятся более взаимосвязанными. Первая эпоха глобализации мировой экономики породила значительное расхождение доходов между индустриализующимися странами в центре и отстающими регионами на периферии (последние специализировались на сырьевых товарах). Подобным образом в послевоенный период схождение экономических показателей было исключением, а не правилом. Экономическое развитие зависит (возможно, в большей мере, чем когда-либо) от того, что происходит внутри страны. Если мировая экономика оказывает усредняющее влияние, оно, самое большее, составляет лишь часть картины и борется со многими другими видами воздействий, противоположно направленными.

Деловые связи, основанные на пространственной близости,– один из примеров такого противоборствующего воздействия. Если не большинство, то многие из актов обмена основаны на деловых связях, а не хрестоматийных анонимных рынках. Географическое расстояние защищает деловые связи. Как сказал Эд Лимер: «Географический фактор, будь он физическим, культурным или информационным, ограничивает конкуренцию, поскольку он создает снижающие издержки деловые связи между „близко“ расположенными продавцами и покупателями»⁵². Но деловые связи, кроме того, вводят еще одну роль для географического фактора. Стоит осуществить инвестиции в партнерские предприятия (relationship-specific investments), и важность географии возрастает. Тот же iPhone можно было бы производить где угодно, но после установления отношений с местными поставщиками имеются «блокирующие воздействия» (lock-in effects), которые мешают Apple переместиться куда-либо еще.

Технический прогресс неоднозначно воздействует на значимость деловых связей. С одной стороны, падение издержек транспортировки и коммуникации снижает защитное воздействие расстояния в области рыночных деловых связей. Оно может приводить к появлению географически протяженных деловых связей, пересекающих национальные границы. С другой стороны, увеличение сложности и продуктовой дифференциации наряду с переходом от массового производства по Форду к новым децентрализованным режимам накопления опыта увеличивает сравнительную значимость пространственно близких деловых связей. Новая экономика функционирует за счет неявного знания, доверия и совместной работы, которые по-прежнему зависят от личного контакта. Как сказал Кевин Морган, пространственный охват не равнозначен «социальной глубине»⁵³.

Следовательно, сегментация рынка – естественная черта экономической жизни, даже в отсутствие правовой неоднородности юрисдикций. Ни схождение экономических показателей, ни усреднение предпочтений не являются неизбежным следствием глобализации.

Экспериментирование и конкуренция

Наконец, поскольку нет фиксированной, идеальной формы институтов, а разнообразие – правило, а не исключение, политическая раздробленность мира предоставляет дополнительное преимущество. Она открывает возможности экспериментированию, конкуренции институциональных форм и обучению у других. Конечно, метод проб и ошибок способен оказаться затратным, когда речь идет о нормах общественной жизни (society’s rules). Но все же институциональное разнообразие между странами весьма близко к лаборатории в реальной жизни. Джошуа Обер говорил о том, как конкуренция между греческими городами-государствами в 800–300 гг. до н. э. способствовала институциональным нововведениям в таких областях, как гражданство, законодательство и демократия, поддерживая относительное процветание Древней Греции⁵⁴.

Конкуренция институтов может иметь неприятные стороны. Одна из них – свойственное XIX в. представление о дарвиновской конкуренции между государствами. В соответствии с нею войны – это борьба, посредством которой мы достигаем прогресса и самореализации человечества⁵⁵. Столь же неразумный, хоть и менее кровавый аналог этой идеи – представление об экономической конкуренции между государствами. В соответствии с ним общемировая торговля рассматривается как игра с нулевой суммой. Обе идеи основаны на вере в то, что цель конкуренции – привести нас к одной конкретной совершенной модели. Но конкуренция действует различными путями. В экономических моделях «монополистической конкуренции» производители конкурируют за счет не только цены, но и разнообразия, обеспечивая отличие своей продукции от чужой⁵⁶. Сходным образом, национальные юрисдикции способны конкурировать, предлагая институциональные «услуги», которые различаются в тех отношениях, которые я обсудил ранее.

Предмет постоянного беспокойства – то, что конкуренция институтов дает начало «гонке по нисходящей». Для привлечения мобильных ресурсов – капитала, мультинациональных предприятий и высококвалифицированных специалистов – юрисдикции могут снижать свои стандарты и ослаблять нормативно-правовое регулирование в бесплодных попытках превзойти другие юрисдикции. Опять-таки, подобная аргументация не учитывает многомерный характер институциональных систем. Более жесткие нормативные требования или стандарты, предположительно, устанавливаются для решения определенных задач: они предоставляют компенсирующие выгоды в иных местах. Возможно, мы все желаем иметь возможность ездить с какой угодно скоростью. Но лишь очень немногие из нас переехали бы в страну с полным отсутствием скоростных ограничений, где по этой причине смертельные происшествия на дорогах гораздо чаще случаются. Сходным образом, возможно, что усиление норм защиты трудовых прав имеет следствием более счастливых и более продуктивных работников; более жесткое финансовое регулирование – большую финансовую стабильность; более высокие налоги – улучшение сферы общественных услуг, включая школы, инфраструктуру, парки и другие блага цивилизации. Конкуренция институтов может содействовать «гонке по восходящей».

Единственная область, в которой зафиксирована определенная разновидность «гонки по нисходящей»,– налогообложение компаний. Налоговая конкуренция сыграла важную роль в заметном снижении с начала 1980‐х гг. налогов на прибыль (corporate taxes) по всему миру. В одной из работ по странам ОЭСР исследователи обнаружили следующее: страна снижала ставку налога на прибыль на 0,7 п. п. после того, как другие страны снижали среднюю законодательно установленную ставку этого налога на 1 п. п.⁵⁷. Это исследование указывало, что международная налоговая конкуренция происходит лишь между теми странами, которые сняли ограничения на движение капитала. Когда такие ограничения имеются, капитал и прибыли не способны с такой же легкостью перемещаться через государственные границы, а тенденции к снижению налогов на капитал (capital taxes) нет. Итак, снятие ограничений на движение капитала оказывается фактором снижения ставок налога на прибыль.

С другой стороны, нельзя назвать достаточными свидетельства подобных «гонок по нисходящей», если говорить о нормах защиты трудовых прав и охраны природ или о финансовом регулировании. Географически ограниченный характер услуг (или общественных благ), предлагаемых национальными юрисдикциями, является естественным ограничителем понижательного движения. Тому, кто желает воспользоваться упомянутыми услугами, нужно находиться в соответствующей юрисдикции. Но конкурентное снижение ставок налога на прибыль, помимо всего, напоминает, что издержки и выгоды не обязательно во всех случаях четко погашают друг друга. Международная торговля, хотя и не является совершенным заменителем местного снабжения, действительно позволяет той или иной компании обслуживать рынок с высокими налогами из низконалоговой юрисдикции. Проблема становится особенно острой, когда высокое налогообложение исходит из соображений «солидарности» и явным образом предназначено для перераспределения (как во многих примерах налогообложения). В таких случаях желательно предотвратить «регуляторный арбитраж» [использование различий нормативной базы.– Пер.], даже если это означает ужесточение ограничений на границе.

Чем занимаются граждане мира?

Вернемся к началу этой главы и высказываниям Терезы Мэй. Что означает быть «гражданином мира»? «Оксфордский словарь английского языка» определяет «гражданина» (citizen) как «юридически признанного подданного (subject) или представителя (national) некоего государства или содружества». Следовательно, гражданство предполагает сложившуюся политическую единицу (polity) – «государство или содружество». Такие политические единицы присущи странам, но не миру в целом.

Защитники всемирного гражданства быстро соглашаются, что они не имеют в виду буквальное значение. Они мыслят метафорически. Революционные технические изменения в области коммуникаций и экономическая глобализация сплотили граждан различных стран, утверждают они. Мир стал маленьким, и мы должны действовать, не забывая о глобальных последствиях. И кроме того, всем нам свойственны многочисленные идентичности, пересекающиеся между собой. Гражданство мира не вытесняет – и не должно вытеснять – обязанности перед местным сообществом и своей страной.

И прекрасно. Но чем на самом деле занимаются граждане мира?

Настоящее гражданство влечет за собой взаимодействие с другими гражданами и совместное с ними обсуждение в рамках некоего общего политического сообщества. Оно означает наличие и подотчетность ответственных лиц и участие в политической жизни для формирования политического курса. В данном процессе мои представления о желаемых результатах и средствах сталкиваются и сопоставляются с представлениями моих сограждан.

Граждане мира не имеют подобных прав и обязанностей. Никто перед ними не отчитывается, и они ни перед кем не объясняются. Самое большее, они создают сообщества с иностранными единомышленниками. Их соратники являются не гражданами всех стран (citizens everywhere), а самоназванными «гражданами мира» из других стран.

Конечно, граждане мира могут обращаться к своим национальным политическим системам для продвижения своих идей. Но политические представители (депутаты) избираются, чтобы отстаивать интересы своих избирателей. Национальные правительства предназначены для того, чтобы отстаивать национальные интересы (так и должно быть). Сказанное не исключает возможности того, что электорат будет действовать с «разумным эгоизмом», учитывая последствия действий своей страны для остальных.

Но что происходит, когда благосостояние местного населения вступает в противоречие с благосостоянием иностранцев, как часто бывает?⁵⁸В таких ситуациях именно пренебрежение к соотечественникам бесславит так называемые космополитические элиты, разве не так?

Граждане мира обеспокоены возможным ущербом для общечеловеческого достояния в условиях, когда каждое государство преследует собственный узкий интерес. Конечно, об этом приходится беспокоиться, когда проблемы (например, изменение климата или пандемии) воистину затрагивают общечеловеческое достояние. Но в большинстве областей экономической жизни (в сферах налогов, торговой политики, финансовой стабильности, налогово-бюджетной и денежно-кредитной политики) действия, осмысленные с точки зрения мира в целом, осмысленны и с точки зрения отдельно взятой страны. Экономическая теория учит нас, что странам следует держаться открытости экономических границ, надлежащего регулирования финансовых услуг и мер обеспечения полной занятости, и не потому, что все эти меры хороши для других стран, а потому, что они помогают увеличить «экономический пирог» своей страны.

Конечно, неудачные меры (например, протекционизм) все же имеют место во всех указанных областях. Но они отражают низкое качество управления в стране, а не отсутствие космополитизма. Они вызваны либо неспособностью политических элит убедить отечественный электорат в том, что альтернативный вариант политики выгоден, либо их нежеланием вводить корректировки, действительно обеспечивающие выигрыш каждому.

В таких случаях попытка прикрыться космополитизмом (проталкивая, к примеру, торговые соглашения) – некачественный заменитель заслуженных побед в политических баталиях. Причем она девальвирует космополитизм тогда, когда он нам по-настоящему нужен (например, в борьбе с глобальным потеплением).

Мало кто разъяснил противоречия между различными идентичностями – местной, национальной, глобальной – столь глубоко, как философ Кваме Энтони Аппиа. В наш век «планетарных проблем и взаимосвязанности стран, – написал он в ответ на заявление Мэй,– никогда прежде не было большей нужды в ощущении общей для всех судьбы»⁵⁹. Трудно не согласиться.

Но все-таки часто попадаются космополиты, подобные персонажу романа Федора Достоевского «Братья Карамазовы», который обнаруживает, что чем больше он любит человечество в целом, тем меньше он любит людей в отдельности. Граждане мира должны следить за тем, чтобы их высокие цели не превращались в предлог для пренебрежения своими обязанностями перед соотечественниками.

Нам приходится жить в том мире, который есть (со всеми его политическими перегородками), а не в том, в котором хочется. Наилучший способ послужить интересам всего мира – достойно исполнять обязанности в рамках по-настоящему важных политических институтов,– тех, которые существуют (в пределах национальных границ).

Кому нужно национальное государство?

Конструкция институтов формируется необходимостью принципиального выбора: с одной стороны, деловые связи и неоднородность предпочтений продвигают систему правления вниз; с другой стороны, масштаб и разнообразие (scope) выгод рыночной интеграции продвигают систему правления вверх. Краевое решение редко бывает оптимальным. Промежуточный результат (мир, раздробленный на разнообразные политические единицы) – лучшее из того, чего мы можем достичь.

Наша неспособность усвоить выводы из этого простого соображения заводит нас в тупик. Мы продвигаем рынки туда, где они не справляются. Мы устанавливаем глобальные правила, которые пренебрегают базовым разнообразием потребностей и предпочтений. Мы принижаем национальное государство без компенсирующих улучшений системы правления в других местах. Эта неспособность составляет самую суть не излеченных болезней глобализации, а также ухудшения здоровья наших демократий.

Кому нужно национальное государство? Всем нам.

Глава 3
Испытания для Европы

ЕВРОЗОНА была беспрецедентным экспериментом. Ее члены пытались создать единый рынок – товаров, услуг и денег – при сохранении политических полномочий за составляющими его национальными единицами. Думали, что будет один рынок при большом числе политических единиц.

Ближайшую историческую параллель дает золотой стандарт. При золотом стандарте страны фактически подчиняют свою экономическую политику некоему фиксированному паритету относительно золота и требованиям свободы движения капитала. Денежно-кредитная политика состояла в обеспечении неизменности этого паритета. Поскольку не было представления об антициклической налогово-бюджетной политике и о социальном государстве, отказ от самостоятельной политики, которую подразумевали эти механизмы, был связан с незначительными политическими издержками. Или так казалось в то время. Золотой стандарт, начиная с Великобритании в 1931 г., в конечном итоге потерпел крах именно потому, что высокие процентные ставки, необходимые для поддержания золотого паритета, стали политически недопустимыми по причине уровня безработицы в данной стране.

Послевоенные механизмы, которые были возведены на пепелище золотого стандарта, сознательно предназначались для того, чтобы содействовать регулированию экономики национальными политическими властями. Джон Мейнард Кейнс внес выдающийся вклад в сохранение капитализма. Он осознал, что капитализм нуждается в национальном экономическом регулировании. Капитализм работал в каждой стране по отдельности, а экономические взаимодействия между странами приходилось регулировать, чтобы избежать значительных посягательств на внутренние социальные и политические договоренности.

Проект создания единого европейского рынка и (причем даже в большей степени) единой валюты бросал вызов данной концепции. Стоит рассмотреть те возможные трактовки, при которых такой прыжок в опасную зону мог иметь смысл.

О чем мы тогда думали?

Одна теория, которой, возможно, наиболее строго придерживаются консервативные экономисты, отвергла кейнсианскую точку зрения и вернула «саморегулирующийся рынок» на центральную сцену экономической политики. При таком мировосприятии видимые нами проявления неудовлетворительной работы рынков (такие, как циклы финансовых и макроэкономических бумов и спадов, неравенство, низкий рост экономики) были результатом не провалов рынка, а чрезмерного государственного вмешательства (в первую очередь). Устраните «риск недобросовестного поведения»⁶⁰ на финансовых рынках, организованные рынки труда, противоциклическую налогово-бюджетную политику, высокие налоги и социальное государство – и все указанные проблемы исчезнут.

Эта «нирвана» свободного рынка давала мало пользы экономическому регулированию (economic governance) на любом уровне – национальном или европейском. Единые рынок и валюта заставят правительства играть надлежащую роль, что значило – почти ничего не делать. Наднациональные политические институты в лучшем случае были забавой, а в худшем были вредны.

Вторая теория состояла в том, что в Европе в конце концов возникнут «квазифедеральные» политические институты, которые превратят ее демократические механизмы в наднациональные. Да, единые рынок и валюта ранее создали дисбаланс между сферой действия рынков и сферой действия политических институтов. Но это явление временное. Когда-нибудь институциональные несоответствия будут восполнены и в Европе возникнет собственное общеевропейское политическое пространство. Не только банковское дело и финансы – налогово-бюджетная и социальная политика также обретут масштаб ЕС.

В этом видении рисовалась значительная степень схождения, или конвергенции, моделей общественного устройства, существующих в разных странах Евросоюза. Различия налоговых режимов, механизмов трудового рынка и схем социального страхования предстояло сузить. В ином случае было бы трудно поместить их под общий политический зонтик и финансировать из общего, по большей части финансового, котелка. Британцы с их ощущением собственной неповторимости хорошо понимали это. Именно поэтому они всегда добивались узкого экономического союза и сопротивлялись всему, что попахивало союзом политическим.

Ни одну из этих двух теорий – ни минималистскую, ни федералистскую – нельзя было слишком открыто излагать. Подобный шаг вызвал бы поток критики и возражений. Экономическая модель минимализма мало кого привлекала за пределами узких групп экономистов. А модель федерализма столкнулась бы с крайне разными взглядами на политическое будущее союза даже среди проевропейских элит. Эти противоположные (но по крайней мере внутренне согласованные) картины мира нельзя было даже широко обсуждать в приличном обществе. Сам этот факт должен был бы сообщить нам, что ни одна из этих теорий, по сути, не предлагала практического решения проблемы дисбаланса институтов в еврозоне. Но отсутствие общественного обсуждения и дискуссии означало, что явного отказа от них не произойдет. Итак, оба обоснования происходящего продолжали существование на заднем плане, обеспечивая своим приверженцам некое успокоение насчет жизнеспособности механизмов Евросоюза.

Проблемы еврозоны (в экономике – дефляция, безработица и стагнация, в политике – недовольство избирателей и рост влияния «экстремистских» партий) не позволяют более уходить от ответа.

Расплывчатая перспектива структурного реформирования

Неотложная проблема Европы – пути оживления экономического роста. Тут немцы и другие представители стран-кредиторов слишком долго цеплялись за представление о необходимости так называемого структурного реформирования.

Структурное реформирование (или, точнее, разговоры о нем) ныне наблюдается везде и всюду. Каждая страна, бьющаяся за экономический рост, по-видимому, получает сейчас один и тот же сигнал от профессиональных говорунов (chattering classes) и богатеньких международных финансовых организаций, таких как МВФ и Европейский центральный банк,– полумеры недостаточны.

На практике структурное реформирование стало «саквояжем» разнородных мер, направленных на повышение производительности и улучшения функционирования сферы предложения в экономике. Цель этих мер – уничтожить препятствия для функционирования рынков труда, товаров и услуг. Это значит облегчить компаниям увольнение лишних сотрудников, отнять у бизнеса и профсоюзов монопольную власть, приватизировать государственные активы, снизить степень регулирования и бюрократизацию, устранить лицензионные сборы и другие издержки, затрудняющие вхождение на рынок, повысить эффективность работы судов, обеспечить твердую защиту прав собственности, усилить принудительное исполнение договоров и т. д. На самом деле «саквояж» даже больше. К примеру, зачастую структурное реформирование включает изменения налогов и программ социального обеспечения, предназначенных для гарантии финансовой стабильности.

Общая цель структурного реформирования – увеличить эффективность размещения труда и капитала в экономике, направляя их туда, где их вклад в национальный доход наибольший. Успех приходит в виде повышения производительности, увеличения частных инвестиций и, конечно, повышения темпов роста экономики.

Возможно, в последние годы проповедь структурного реформирования нигде не продвигалась так напористо, как в Греции. Действительно, кредиторы Греции дали ясно понять, что структурная реформа, смело задуманная и проведенная без пробуксовки, крайне важна для экономического восстановления и роста. К тому же – убедительнее всего для греков – финансовая помощь без нее не поступит.

Международный валютный фонд и европейские «публичные кредиторы»⁶¹ понимали, что жесткая налогово-бюджетная политика, ими предписанная, снизит доходы и занятость (хотя ретроспективное исследование МВФ позднее показало, что они значительно недооценили масштабы снижения⁶²). Но экономика, утверждали они, взамен ускорит свой рост в результате долгожданной и крайне необходимой открытости греческой экономики действию сил конкурентного рынка.

Конкретика, которой добивались от Греции, простиралась от незначительного до мучительного. Она включала (в произвольном порядке перечисления) снижение барьеров на вхождение в сферу услуг (например, в нотариат, фармацевтику и таксомоторные перевозки); сокращение диапазона возможностей заключения коллективных трудовых договоров; приватизацию государственных активов; свертывание пенсий (rollback of pensions); чистку системы налоговых органов Греции, позорно неэффективной и, надо полагать, коррумпированной. Тогдашний главный экономист МВФ, Оливье Бланшар, утверждал (среди прочих), что такие реформы крайне важны в свете «мрачных показателей роста производительности греческой экономики до принятия программы»⁶³. Не столь смелые реформы не сработают, потому что окажут меньшее воздействие на потенциал роста экономики и потребуют большего облегчения долгового бремени.

Частичная амнезия

Однако авторы этих рекомендаций, кажется, кое-что подзабыли. Структурное реформирование как средство от медленного (или нулевого) роста вошло в повестку дня, как минимум, с начала 1980‐х гг. В то время Всемирный банк, выделяя займы на «структурную корректировку», настаивал на полномасштабной либерализации экономики в развивающихся странах Азии, Африки, а также Ближнего и Среднего Востока. Затем в 1990‐х гг. в Латинской Америке список указанных мер расширили, свели воедино и назвали «вашингтонским консенсусом». Многие бывшие страны социализма проводили похожие меры (в отдельных случаях добровольно), когда открыли свои экономики в период 1990‐х гг.

Серьезный взгляд на огромный опыт приватизации, дерегулирования и либерализации, накопленный с 1980‐х гг. (в частности, в Латинской Америке, бывших социалистических странах, Азии) принес бы куда меньший оптимизм касательно тех реформ, которых потребовали от Афин.

Полученный опыт говорит о том, что структурное реформирование обеспечивает рост лишь в сравнительно долгосрочном плане (в лучшем случае). В большинстве случаев краткосрочные последствия отрицательные. В одном метаанализе⁶⁴ 46 различных исследовательских работ, в которых шла речь о бывших социалистических странах, было обнаружено, что последствия структурного реформирования не везде одинаковы. Модальная оценка (modal estimate) этого воздействия была статистически незначимой, откуда следует, что нельзя уверенно заключить, какими были последствия – положительными или отрицательными⁶⁵.

В Латинской Америке, например, одни страны расцвели вследствие реформирования (вспомним Чили), а другие снизили темпы развития (как в Мексике).

Эти результаты могут на первый взгляд показаться удивительными, но на деле они согласуются с экономической теорией. Стандартная конструкция «схождения» («конвергенции»), которую экономисты используют для анализа роста экономики в разных странах, дает мало оснований для ожидания серьезного ускорения роста экономики в краткосрочном плане. Реформирование работает за счет повышения потенциального дохода конкретной экономики в долгосрочном плане.

В Греции открытие регулируемых сфер деятельности приведет в итоге к вытеснению неэффективных поставщиков более производительными компаниями. Приватизация государственных предприятий будет способствовать рационализации производства (и увольнению лишних работников, нанятых по политическим соображениям). Потребуются годы на то, чтобы действие этих изменений затронуло всю экономику. В краткосрочном плане они могут принести нежелательные последствия. Например, сокращение хоть какого-то, но выпуска вследствие увольнения работников приватизированных предприятий сократит, а не увеличит национальный доход.

Экономисты затратили массу сил, оценивая скорость, с которой экономики склонны сходиться к своим долгосрочным уровням дохода. В научных исследованиях общепризнано, что темп схождения очень медленный – около 2% в год⁶⁶. То есть экономика склонна сокращать различие между двумя уровнями дохода – фактическим и потенциальным – на 2% в год.

Эта оценка помогает понять примерный темп роста, который можно ожидать от структурного реформирования. Будем крайне оптимистичными и допустим, что структурные реформы позволяют Греции в трехлетний срок удвоить ее потенциальный доход. И что тем самым потенциальный валовой внутренний продукт (ВВП) Греции, пересчитанный на душу населения, существенно превысит среднюю величину по Евросоюзу. При расчете темпа схождения будет получено ускорение годового роста экономики всего лишь на 1,3% в год (в среднем за 3 последующих года). Чтобы было с чем сравнивать, вспомним, что с 2009 г. ВВП в Греции сократился на 25%.

Итак, если структурные реформы в Греции до сих пор не окупились, причина не обязательно в том, что правительства этой страны проявили слабину. На самом деле легко (но по большей части несправедливо) порицать сменявшиеся правительства Греции за неохотное проведение структурных реформ и значительное отставание. Конечно, Греция не выполнила все меры, на которые согласилась. Какое правительство сумело бы – при такой величине необходимых усилий? И все-таки стоит отметить, что между 2010 и 2015 гг. Греция поднялась примерно на 40 мест вверх в рейтингах легкости ведения бизнеса, подготовленных Всемирным банком⁶⁷. Сегодня рынки труда этой страны более «гибкие» (либерализованные), чем в других странах еврозоны. «Неудача» Греции проистекает на самом деле из самой логики структурного реформирования: основная масса выгод происходит гораздо позже, а не тогда, когда кредиторы (и безработные греки) нуждаются в них больше всего.

Экономические взлеты?

Мы остаемся перед кажущейся загадкой. В Восточной Азии и других странах имеются многочисленные примеры быстрых экономических взлетов. Если структурные реформы увеличивают темпы роста столь медленно, как нам следует объяснять их? Если такие взлеты не являются результатом обычного структурного реформирования, то что их обусловливает?

Десятилетием ранее Рикардо Хаусман, Лэнт Притчетт в соавторстве со мной опубликовали статью. В ней мы зафиксировали основные стилизованные факты касательно того, что назвали «акселерацией роста» (growth accelerations)⁶⁸. Мы определили акселерацию роста как увеличение роста душевого дохода не менее чем на 2 п. п. (причем в большинстве случаев мы выявили значительное превышение этого порога). Чтобы считаться акселерацией, указанное увеличение темпа роста должно было сохраняться, как минимум, 8 лет, а по окончании акселерации темп роста (дохода на душу населения) должен был составлять, как минимум, 3,5% в год. Кроме того, чтобы исключить случаи акселерации, которые можно в чистом виде приписать восстановлению после рецессии, мы потребовали, чтобы достигнутый после акселерации выпуск превосходил предшествующий ей пиковый уровень дохода.

Мы с удивлением обнаружили, сколь часты указанные случаи акселерации роста. Нами было выявлено более 80 случаев за 35-летний период, с 1957 по 1992 г. Значит, вероятность того, что произвольно взятая страна испытает акселерацию роста в какой-то отрезок того или иного десятилетия, составляла 25%. Из 110 стран, включенных в выборку, шестьдесят испытали, как минимум, одну акселерацию в период 1957–1992 гг.

Что еще более важно, мы обнаружили, что обычные факторы, которые, как считают экономисты, влияют на рост экономики, плохо предсказывают акселерацию. В частности, структурные реформы показали слабую корреляцию с переломными точками экономической динамики. Менее 15% случаев значительной либерализации экономики привели к акселерации роста, и лишь в 16% случаев акселерации роста ей предшествовала экономическая либерализация.

Некоторые случаи акселерации роста очевидным образом были результатом неожиданно благоприятных внешних условий (таких, как повышение мировых цен на основные статьи экспорта той или иной страны) или других изменений, которые нельзя непосредственно приписать экономической политике (таких, как изменения политического режима). Но в большинстве случаев явных улик не было. Это заставило нас задуматься о том, что может стоять за этими примерами внезапного улучшения экономических перспектив.

Акселерация роста в Индии в начале 1980‐х гг., возможно, является хрестоматийным примером. Темп роста этой страны более чем удвоился (с 1,7% в 1950– 1980 гг. до 3,8% в 1980–2000 гг., причем явная переломная точка пришлась на 1981–1982 гг.). Однако серьезные реформы по либерализации в Индии не предпринимались до 1991 г., когда Манмохан Сингх значительно снизил торговые барьеры, создал благоприятные условия для иностранных инвестиций и начал как приватизацию, так и демонтаж «диктатуры лицензий»⁶⁹. Иными словами, оживление роста индийской экономики предшествовало либерализации 1991 г. на целое десятилетие.

Мы с Арвиндом Субраманьяном заключили, что «спусковым крючком» для экономического роста в Индии послужило изменение отношения к частному сектору со стороны федерального правительства в 1980 г.⁷⁰ До того времени риторика правящей партии Индийский национальный конгресс полностью сосредоточивалась на социализме и защите малоимущих. Когда Индира Ганди в 1980 г. вернулась к власти, она поменяла политический подход к организованному частному сектору и отбросила свою прежнюю риторику. Отношение федерального правительства к бизнесу изменилось: явная враждебность сменилась поддержкой.

Заметим, что улучшилось отношение к предпринимательству, а не к рынку. Ему не сопутствовала серьезная либерализация экономики, которая произошла лишь десять лет спустя. Раджив Ганди после прихода к власти в 1984 г. закрепил начатое Индирой Ганди изменение курса и сделал его более явным. Видимо, именно это оказалось ключевым изменением, раскрепостившим то, что Кейнс называл «иррациональным началом» (animal spirits)⁷¹ индийского частного сектора.

Этот рассказ про Индию показывает, что в экономиках с серьезными искажениями (distortions) небольшие изменения могут иметь большое значение⁷². Акселерация роста в Китае после 1978 г. в значительной мере подтверждает это. Взлет китайской экономики не был результатом полномасштабных реформ или значительной либерализации. Он был следствием конкретных реформ, которые ослабили принятые в коллективном хозяйстве правила и позволили крестьянам продавать излишнюю продукцию (после исполнения плановых поставок государству) по свободным рыночным ценам. Точечные, адресные реформы аналогичного образца в сферах городского промышленного развития, торговли, иностранных инвестиций и финансов развертывались на протяжении последующих 30 лет, и китайское «чудо» продолжалось и продолжалось.

Или рассмотрим Маврикий, один из немногих примеров успешного роста экономики в Африке в XX в. Он испытал акселерацию роста в 1971 г., а «спусковым крючком», видимо, послужило создание экспортно-производственной зоны (export processing zone) со слабым регулированием, которое привело к буму экспорта швейных изделий даже в то время, когда остальная экономика оставалась жестко регулируемой и защищенной [барьерами для импорта.– Пер.].

Что общего между этими примерами? Во всех случаях взлет экономики был связан с адресным устранением важнейших препятствий для экономического роста, а не с широкой либерализацией и общеэкономическими реформами. Индия, Китай и Маврикий – все они выиграли от стратегий роста экономики, конкретно нацеленных на устранение связывающих ограничений⁷³ на пути роста. Целенаправленное ведение реформ в тех областях, где они обеспечат наибольший рост экономики, максимизирует первоначальные выгоды. Оно также обеспечивает расходование дефицитного политического капитала и административных ресурсов на те баталии, которые действительно важны.

Плати мало, приобретай много

В работе 2005 г. Рикардо Хаусман, Андрес Веласко в соавторстве со мной пытались выявить упомянутые выше связывающие ограничения на пути роста экономики в конкретных ситуациях (settings)⁷⁴. Например, экономика, главное ограничение на пути роста которой – слабая доступность финансов, должна демонстрировать иные симптомы (высокие процентные ставки, высокую чувствительность отечественных инвестиций к притоку иностранного капитала и т. д.), чем экономика, главная проблема которой – низкая рентабельность частных инвестиций (низкие процентные ставки, достаточная ликвидность банковской системы и т. д.). Когда предпринимательству мешают, главным образом, «провалы рынка», а не «провалы государства», соответствующая страна может иметь высокий рейтинг по стандартным критериям качества заемщиков, таким как прозрачность или качество институтов, но частные инвестиции останутся низкими.

Фокусировка на связывающих ограничениях помогает понять, почему недостаточно адресные средства решения проблем – широкие структурные реформы – неэффективны в лучшем случае, а временами приносят вред. Сокращение волокиты и регулирования незначительно стимулирует экономическую активность частного сектора в случае, когда ограничение находится в финансовой области. Улучшение финансового посредничества не привлекает частные инвестиции тогда, когда предприниматели ожидают, что прибыли будут низкими. Успешный план экономической политики должен опираться больше на экспериментирование внутри страны и местные институциональные инновации – и гораздо меньше на «передовые методики» и кальки, взятые из международного опыта.

Вернемся к Греции. Где в ее экономике находилось связывающее ограничение в период проведения структурных реформ и мер жесткой экономии? В условиях незанятости четверти рабочей силы быстрее всего восстановить здоровье экономики можно было бы за счет увеличения спроса частного сектора на работников. Меры стимулирования предложения, такие как традиционные структурные реформы, не были бы особенно действенными, потому что в данной экономике связывающее ограничение действовало со стороны совокупного спроса, а не со стороны предложения. Дерегулирование различных сфер деятельности не может стимулировать вхождение новых фирм на рынки в условиях, когда существующие фирмы не способны найти потребителей. Упрощение процедур увольнения не побудит компании больше инвестировать и производить: оно лишь будет способствовать увольнению работников. Как бы ни были полезны эти меры для обеспечения долгосрочного роста экономики, в краткосрочном плане они мало что дают экономике и могут даже ухудшить положение.

Традиционные средства стимулирования спроса наподобие государственных расходов, урезания налогов или девальвации были исключены как из-за бремени государственного долга, так и вследствие членства Греции в еврозоне. В принципе, снижение зарплат могло бы стать заменой девальвации местной валюты, удешевляющей греческие товары и услуги на зарубежных рынках. И греческие зарплаты действительно значительно снизились. Но и здесь отсутствие полной сосредоточенности на связывающих ограничениях дорого обошлось.

В частности, различные элементы структурных реформ разнонаправленно воздействовали на конкурентоспособность экспорта. В области серийного производства, к примеру, рост конкурентоспособности за счет сокращения зарплат сдерживался вследствие увеличения цен энергоресурсов, обусловленных мерами жесткой экономии и корректировками цен государственных предприятий⁷⁵. Более продуманная (prioritized) стратегия реформ защитила бы экспорт от этого неблагоприятного воздействия.

Неспособность девальвировать свою валюту остается серьезным препятствием к восстановлению экономики Греции. Но опыт других стран дает богатый набор альтернативных инструментов продвижения экспорта: от налоговых стимулов до особых зон и целевых инфраструктурных проектов. Греция и ее кредиторы должны осознать важность (и приоритетность) повышения рентабельности тех секторов, которые производят торгуемые товары и услуги, и перекроить реформы в согласии с этой первоочередной задачей.

В частности, правительство могло бы учредить организацию, близкую к премьер-министру, которой поручалось бы содействие диалогу с потенциальными инвесторами (как отечественными, так и зарубежными) в экспортные проекты. Этой организации потребовались бы полномочия (authority) и способность устранять препятствия, выявленные в ходе работы, чтобы ее предложения не отправились под сукно в министерствах, имеющих иные приоритеты. Как правило, эти препятствия весьма конкретны для соответствующих инвестиций – градостроительная норма (zoning regulation) здесь, отсутствие подготовки кадров там – и вряд ли станут предметом широких структурных реформ. Требуется государственный орган, который будет в состоянии выявить их и устранить.

Некоторые специалисты по экономике Греции принижают ценность поддержки экспорта. Они утверждают, что стране мешает недостаточное разнообразие торгуемых товаров и услуг и что она вряд ли отреагирует на стимулы. Но опыт других стран дает понять, что низкие уровни экспорта и диверсификации не являются неизбежностью. Масштабные (и убедительные) изменения экспортных стимулов способны породить активные отклики даже там, где экспортные поставки ограничены несколькими сельскохозяйственными культурами. Тайвань экспортировал сахар, рис и больше практически ничего до взлета торговли в начале 1960‐х гг.

Если рассмотреть более поздний период, экспортный пессимизм был господствующим умонастроением среди турецких элит до реформ начала 1980‐х гг. Эти реформы главным образом состояли из экспортных субсидий и привели к быстрому росту доли экспорта в ВВП. Ныне на Тайване, в Турции и других местах тон задают новые статьи экспорта, а не традиционная продукция. Нет простого метода, позволяющего до введения надлежащих стимулов предсказать, какими будут новые статьи экспорта. Но эта неясность не должна служить основанием для пессимизма касательно вероятности их появления.

Плати сейчас, плати потом

В конечном итоге выбор варианта реформирования сводится к одному из двух подходов. Программа действий традиционного структурного реформирования опирается на «большой взрыв» (big bang) – как можно больше изменений и как можно скорее. При этом подходе обычно используется окно политических возможностей, созданное экономическим кризисом, которое, как опасаются реформаторы, закроется с возвращением спокойных времен. Издержки «большой» (кардинальной) реформы – более высокая безработица и более медленное восстановление экономики. С ними мирятся, надеясь пожать солидные выгоды в будущем. Реформирование подобного рода лучше всего срабатывает тогда, когда имеются «внешние якоря», которые предотвращают откат по мере накопления издержек краткосрочного плана.

Польшу начала 1990‐х гг. можно считать образцом. После полувека обособления от Запада перспектива членства в ЕС и надежда стать «обычной европейской страной» позволили проводить реформы, несмотря на высокую безработицу и неблагоприятную экономическую ситуацию в самом начале.

Но при отсутствии внешних якорей существует реальная угроза того, что будет преобладать негативная реакция на жесткие реформы. В Латинской Америке данному шаблону соответствуют Боливия и Венесуэла периода 1980‐х и 1990‐х гг.

Второй подход (последовательное устранение связывающих ограничений) не столь масштабен. Политическая стратегия, подкрепляющая подобное реформирование, – ожидание того, что с течением времени первоначальные достижения обеспечат политическую поддержку реформам (и реформаторам). Если в ходе реформ выявляются и устраняются связывающие ограничения, то в скором времени ответные повышения темпов роста экономики могут оказаться довольно впечатляющими.

Китай дает типичнейший образец, но подобные варианты в различные времена наблюдались в Южной Корее, на Тайване и в Индии. Поскольку реформы частичные, они ни в коем разе не устраняют полностью круг «своих» людей (с их способностью извлекать выгоды из рыночной власти и политических связей). Эти «свои» люди, как правило, не особо желают продолжения реформ. Итак, всегда есть риск того, что такие реформы застрянут на полпути, а первоначальное повышение темпов роста экономики «растворится».

Греция избрала первый маршрут. Не похоже, что таков был ее собственный выбор. Скорее, кредиторы почти не оставили ей других вариантов. Если на сегодня полученные результаты неутешительны, то в силу причин, которых следовало ожидать изначально. Мы увидим, станет ли очевидное желание греков остаться в еврозоне (или их страхи перед альтернативой) достаточным противовесом тем трудностям, через которые эта страна должна будет пройти.

Хотя широкие структурные реформы, возможно, и желательны в среднесрочном и долгосрочном плане, они почти не решают краткосрочную проблему недостаточного спроса. Решать эту проблему посредством реформ сферы предложения, нацеленных на увеличение производительности, все равно что толкать, а не тянуть веревку. Взамен этого требуется доза старого доброго кейнсианства – меры расширения спроса по всей еврозоне и стимулиования роста расходов в странах-кредиторах, особенно в Германии.

Снова о политическом процессе и демократии

В основе указанной ошибки экономической диагностики также лежит отсутствие демократической подотчетности в масштабах Евросоюза. До тех пор, пока издержки жестких мер несут на себе главным образом страны-должники с высокой безработицей, мало шансов на то, что немецкий электорат передумает и откажется от жесткой экономии. Итак, отсутствие наднационального политического процесса усугубляет экономический кризис, который, в свой черед, в странах с высокой безработицей наносит еще больший ущерб внутреннему политическому процессу. Нет механизма, вынуждающего творцов политики Германии учитывать издержки своих решений для других стран еврозоны. Можно быть уверенным, что меры жесткой экономии недальновидны даже с точки зрения собственных экономических интересов Германии. Но факт остается фактом: вовсе не Германия несет подавляющую часть указанных издержек.

Немецкая аргументация в пользу структурного реформирования, стоит подчеркнуть, гораздо более осмысленна в долгосрочном плане (причины тому – как политические, так и экономические). В конечном итоге работоспособный Европейский союз действительно нуждается в большей структурной однородности и конвергенции институтов своих членов (особенно это касается трудовых рынков). Странам Евросоюза, если они хотят долго жить под одной крышей, нужно стать более похожими.

Нам следует хорошо понимать базовую причину этой потребности в структурной конвергенции. Она не выводится, как считают многие экономисты, из внутреннего превосходства какой-либо конкретной социально-экономической модели. Она основана на идее о том, что состояние узаконенности (legitimacy) является необходимым для функционирования общего (объединенного) рынка. Его становится все труднее поддерживать в условиях, когда итоги работы рынка, по-видимому, отражают структурные различия – или то, что на простом языке называют отсутствием единых условий. Я могу нехотя смириться со своей судьбой, когда мои потери обусловлены бережливостью, упорной работой или смекалкой моих конкурентов. Но я, пожалуй, буду думать, что порочна сама система, когда указанные потери – плод более слабых норм защиты трудовых прав, более крупных государственных субсидий и менее строгого соблюдения регулирующих норм в другом суверенном государстве. Я, возможно, захочу спасать других, когда для них настанут трудные времена. Но не тогда, когда это выглядит так, как будто я тем самым поддерживаю их «безответственность» или «неподходящие» меры экономической политики – их экономические и социальные механизмы, которые отличаются от моих.

В какой-то мере межгосударственная солидарность может смягчить это ощущение несправедливости, особенно когда получатели помощи в других странах беднее (и в соответственной мере «достойнее»). Но не похоже, что солидарность (какой бы она ни была) способна понести целиком то бремя, которое значительные различия институтов налагают на рынки.

Приведенная аргументация в пользу конвергенции институтов в том или ином экономическом союзе касается далеко не только налогово-бюджетной и финансовой интеграции. Но она оставляет открытым вопрос о том, какой вид упомянутые общие институты должны в итоге принять. Конечно, это не означает, что другие страны Европейского союза должны стремиться приблизиться к социальным механизмам Германии. Вопрос о том, как должен выглядеть общий набор институтов, требует публичного демократического обсуждения и демократического принятия решения.

Здесь мы вновь сталкиваемся с необходимостью демократии в масштабах ЕС. Чем чаще такие вопросы улаживают путем давления (административного или психологического) в моменты относительной слабости отягощенных долгами стран, тем выше будущий риск. Одна опасность состоит в том, что некоторые страны дадут твердые гарантии использования институциональных механизмов, которые им плохо подходят и будут отвергнуты в конечном итоге. Другая опасность – вероятность негативной реакции, когда вернутся относительно спокойные времена. И еще одна – в том, что Евросоюз не будет иметь механизмов анализа и корректировки и замкнется на схемах, практическая применимость которых ушла в прошлое.

Отсутствие наднациональных демократических механизмов создает порочные круговые взаимосвязи – и в краткосрочном плане, и в долгосрочном. Как выйти из нынешнего экономического кризиса? Как создать долговечные институциональные механизмы в масштабах Евросоюза? Неспособность переступить через государственный суверенитет усугубила кризис не только в Греции, но и во всей Европе.

Суверенитет, экономический союз и демократия

В подлинном экономическом союзе, поддержанном общесоюзными политическими институтами, финансовые проблемы Греции, Испании и других стран не раздулись бы до их теперешних размеров, угрожающих самому существованию союза. В США никто не отслеживает дефицит Флориды по текущим расчетам с другими штатами. Но мы смело можем предположить, что он огромен (поскольку в этом штате много пенсионеров, живущих на пособия, поступающие извне). Когда правительство штата Флорида банкротится, флоридские банки продолжают работать в обычном режиме: они находятся под федеральной юрисдикцией, а не под юрисдикцией штата. Когда флоридские банки идут ко дну, финансы штата не затрагиваются, потому что за банки в конечном итоге отвечают федеральные институты. Когда во Флориде увольняют работников, пособия по безработице они получают из столицы страны. А когда флоридские избиратели недовольны экономической ситуацией, они не устраивают беспорядков на улицах столицы штата, а «давят» на своих представителей в конгрессе, чтобы добиться изменений федеральной экономической политики. Отдельные американские штаты не обладают избыточным суверенитетом.

Ограничение суверенитета не обязательно недемократично. Политологи говорят о «демократическом делегировании»: подразумевается, что суверен может захотеть связать себе руки (посредством принятия международных обязательств или делегирования полномочий внешним органам) с целью достичь большего. Делегирование денежно-кредитной политики независимому центральному банку – типичнейший пример: ради стабильности цен повседневная реализация денежно-кредитной политики отделена от политического процесса.

Но даже если выборочные ограничения суверенитета могут улучшить качество демократии, нет гарантий, что так же будут действовать все ограничения, подразумеваемые рыночной интеграцией. В политической жизни отдельной страны делегирование полномочий тщательно выверено по своему масштабу и не выходит за рамки нескольких областей, в которых обычно рассматриваются узкоспециальные вопросы, а партийные различия не велики. Подобным образом глобализация, подлинно способствующая демократии, не переступает через эти границы. Она устанавливает лишь те ограничения, которые согласуются с демократическим делегированием, наряду, может быть, с ограниченным числом процедурных норм (таких, как прозрачность, подотчетность, представительность, научная обоснованность и т. д.), которые способствуют публичному демократическому обсуждению общественных проблем внутри страны. Я вернусь к этому, когда буду рассматривать реформирование глобализации в конце данной книги.

Но что насчет европейского принципа субсидиарности? Разве он не позволяет одновременно иметь самоуправление на местном уровне и единый рынок за счет ограничения сфер ведения существующего союза лишь теми, которые необходимо сделать наднациональными? Нет ничего плохого в представлении о субсидиарности как таковой. Но кризис дал ясно понять, сколь узко на деле пространство национального суверенитета, когда мы говорим о европейской экономической интеграции. Вопрос более не сводится к открытости границ для товаров и услуг, людей и капитала. Единая валюта и объединенные финансовые рынки требуют, помимо того, гармонизации норм трудового, банковского и финансового регулирования, процедур банкротства и (в значительной мере) налогово-бюджетной политики. Национальные государства еврозоны в итоге, может быть, и не исчезнут. Но они станут по большей части пустыми оболочками (с точки зрения политического процесса и экономической политики), что потребует компенсации – расширения наднационального политического пространства.

На сегодняшний день реформы институтов Евросоюза, которые последовали за кризисом (банковский союз, более строгий бюджетный контроль), совершенно не соответствуют потребностям. Понятно, что соответствующие усилия были направлены в области, связанные с кризисом самым непосредственным образом. Но во многих отношениях указанные реформы усилили дефицит демократии в Евросоюзе. Они усилили влияние технократов на общесоюзные механизмы, которые удалились от европейских электоратов и стали менее подотчетны им. В Европарламенте, единственном однозначно европейском пространстве политической жизни, голос групп, настроенных против Евросоюза, стал звучать громче – отчасти вследствие растущего дефицита демократии.

Проблема перед Европой

Как показывает американский пример, можно отказаться от суверенитета (как отказались от него Флорида, Техас, Калифорния и другие штаты), не отказываясь от демократии. Но совмещение рыночной интеграции с демократией требует создания наднациональных политических институтов, представительных и подотчетных. В ином случае конфликт между демократией и глобализацией становится острым – по мере того как экономическая интеграция ограничивает возможность внутриполитического выражения предпочтений касательно экономической политики, а компенсирующего расширения демократического пространства на региональном/общемировом уровне не происходит. Европа уже переступала грань допустимого.

Вот то, что я прежде назвал политической три-леммой мировой экономики: мы не сможем одновременно совместить глобализацию, демократию и национальный суверенитет. Мы должны выбрать два пункта из трех. Эта трилемма яснее всего выражена в Европе. Если европейские руководители хотят сохранить демократию, они должны сделать выбор между политическим союзом и экономической дезинтеграцией. Они должны либо явным образом отказаться от экономического суверенитета, либо действенно использовать его на благо своих граждан. Первое повлечет за собой откровенный разговор со своими избирателями и создание пространства демократии над уровнем национального государства. Второе будет означать отказ от денежно-кредитного союза для обеспечения возможности развертывания национальных мер денежно-кредитной и налогово-бюджетной политики в целях восстановления экономики в относительно долгосрочной перспективе.

Те, кто предлагает сохранить демократию в еврозоне за счет промежуточных решений,– чуточку демократии национального уровня, чуточку больше демократии уровня Евросоюза,– не учитывают крайнюю глубину (extremity) экономического союза. Такие промежуточные решения могли бы работать при ограниченной или регулируемой экономической взаимозависимости. Они неуместны, когда отдельные страны, по существу, «оптом» отказываются от регулирования экономики, как они вынуждены поступать при экономическом, финансовом и денежно-кредитном союзе.

Чем дольше откладывается этот выбор, тем большую экономическую и политическую цену придется уплатить в конечном итоге.

Исторический опыт и непризнание проблем

Инстинктивная реакция европейских политиков состояла и состоит в том, чтобы не признавать необходимость указанных проблем выбора. Когда французский парламент дебатировал в 2012 г. новый европейский договор по бюджетным вопросам⁷⁶, социалистическое правительство страны решительно отвергло идею о том, что его ратификация подорвет суверенитет Франции. Жан-Марк Эро, премьер-министр Франции, утверждал, что договор не налагает «ни единого ограничения на уровень общественных расходов». «Бюджетный суверенитет остается за парламентом Французской Республики».

Когда Эро пытался успокоить своих скептических коллег, включая многих членов его собственной партии, в Брюсселе комиссар Евросоюза по вопросам конкуренции Хоакин Альмуния выступал с аналогичным сообщением перед своими единомышленниками – социал-демократами. Чтобы преуспеть, утверждал он, Европа должна опровергнуть мнение тех, кто считает, что существует конфликт между глобализацией и суверенитетом.

Предпосылкой для создания подлинно европейского политического пространства является передача суверенитета наднациональным правовым субъектам. Никому не нравится отказываться от национального суверенитета – ни политикам справа, ни политикам слева. Но отрицанием того очевидного факта, что жизнеспособность еврозоны зависит от существенных ограничений суверенитета, европейские руководители продолжают вводить в заблуждение своих избирателей, откладывая «европеизацию» демократического политического процесса [его выход на общеевропейский уровень] и повышая политические и экономические издержки финальной расплаты.

Или рассмотрим июльский (2015 г.) референдум в Греции, на котором греческий электорат отчетливо отверг требования дальнейшего ужесточения экономии со стороны зарубежных кредиторов страны – Европейского центрального банка, Международного валютного фонда и других стран еврозоны во главе с Германией. Какой бы ни была экономическая обоснованность данного решения, голос греческого народа прозвучал громко и четко: мы не собираемся больше терпеть.

Многие рассматривали этот факт как явную победу демократии – так заявили тогда премьер-министр страны Алексис Ципрас и его сторонники. Но то, что греки называли демократией, во многих других (столь же демократических) странах восприняли как безответственный односторонний шаг. В сущности, мало кто сочувствовал Греции в других странах еврозоны: там аналогичные референдумы, несомненно, показали бы неоспоримую общественную поддержку в пользу продолжения жестких мер по отношению к Греции.

Это были не только граждане основных кредитующих стран (таких, как Германия), терпение которых почти истощилось. Озлобление особенно широко распространилось в беднейших странах еврозоны. Спросите среднего человека с улицы в Словакии, Эстонии или Литве. Скорее всего, его ответ будет похож на ответ одного латвийского пенсионера: «Свой урок мы извлекли. Почему же греки не должны извлечь тот же урок?»

Возможно, европейцы не были достаточно информированы относительно тяжелого положения греков и того ущерба, который жесткая экономия нанесла их стране. Действительно, возможно, что при большей информированности многие из них изменили бы свою позицию. Но силы общественного мнения, на которые опираются демократические страны, редко формируются в идеальных условиях. Действительно, не нужно далеко ходить: само греческое голосование дает пример того, как неприкрытые эмоции и негодование берут верх над рациональным расчетом экономических издержек и выгод.

Важно помнить, что кредиторы в данном случае – не горстка олигархов и не состоятельные частные банки, а правительства других стран еврозоны, демократически подотчетные своим избирателям. (Верно ли они поступили, одолжив Греции для того, чтобы их собственные банкиры получили свое, – законный, но отдельный вопрос.) Конфликт шел не между греческим «демосом» – народом Греции – и банкирами. Это был конфликт между европейскими демократиями.

Когда греки сказали «нет» своим голосованием, они подтвердили наличие у себя демократии. Но еще более они утвердили приоритетность своей демократии над демократиями других стран еврозоны. Другими словами, они утвердили свой национальный суверенитет – свое право как нации определять собственную экономическую, социальную и политическую траекторию. Если греческий референдум и был победой, то он был победой национального суверенитета.

Вот что сделало его дурным знаком для Европы. Европейский союз (и даже в большей мере еврозона) был создан в предположении того, что с течением времени государственный суверенитет утратит свое значение. В явном виде об этом говорилось редко: как-никак суверенитет популярен. Но по мере того как процесс экономического объединения сужал пространство маневра каждой отдельно взятой страны, была надежда, что государства будут реже им пользоваться. Греческий референдум, пожалуй, окончательно похоронил это представление.

Те, кто изучает экономическую историю, знакомы с классическим и гораздо более ранним примером подобного противоречия – с отказом Великобритании от золотого стандарта в 1931 г. После ошибочного восстановления в 1925 г. паритета с золотом на том уровне, который сделал экономику страны совершенно неконкурентоспособной, Великобритания в течение нескольких лет боролась с дефляцией и растущей безработицей. Такие отрасли, как угольная, сталелитейная и судостроительная, жестоко пострадали, а трудовые конфликты умножились и вышли из-под контроля. Даже когда безработица достигла 20%, Банк Англии был обязан поддерживать высокие процентные ставки, чтобы предотвратить масштабный отток золота. Кончилось тем, что в сентябре 1931 г. растущее давление финансового рынка оставило страну без золота.

Это был не первый случай, когда в условиях золотого стандарта соблюдение финансовых принципов заставляло страдать реальную экономику. Отличие состояло в том, что Великобритания уже стала более демократическим обществом: рабочий класс объединился в профсоюзы, численность имеющих право голоса возросла вчетверо с момента окончания Первой мировой войны, СМИ предавали гласности горестное экономическое положение простого народа, а социалистическое движение ждало своего часа. Несмотря на свои природные склонности (instincts), руководители центрального банка со своими политическими хозяевами понимали, что они более не могут отстраняться от последствий рецессии в экономике и от высокой безработицы.

Что еще важнее, инвесторы тоже понимали это. Как только финансовые рынки ставят под вопрос приверженность государства фиксированному обменному курсу, они становятся фактором нестабильности. При малейшем намеке на скверный ход дел инвесторы и вкладчики снимаются с мест и выводят капитал из данной страны, ускоряя тем самым крах ее денежной единицы.

Аналогичный сценарий разыгрался в Аргентине в конце 1990‐х гг. Стержнем экономической стратегии Аргентины после 1991 г. стал закон о конвертируемости, который юридически привязал песо к доллару США по курсу 1: 1 и запретил ограничения на движение капитала. Аргентинский министр экономики Доминго Кавальо задумал закон о конвертируемости и как хомут (фиксатор), и как мотор для экономики. Сначала стратегия работала хорошо, обеспечив долгожданную стабильность цен. Но к исходу десятилетия аргентинский кошмар вернулся с новой силой.

После азиатского финансового кризиса и бразильской девальвации в начале 1999 г. аргентинское песо стало выглядеть ощутимо переоцененным. Сомнения насчет способности Аргентины обслуживать свой внешний долг множились, доверие резко падало, и в скором времени кредитоспособность Аргентины скатилась ниже уровня отдельных африканских стран.

В конечном итоге не дефицит политической воли руководства решил судьбу Аргентины, а его неспособность навязать жителям страны еще более разорительные меры. По сути, правительство Аргентины желало разорвать договоренности практически со всеми группами потенциальных сторонников внутри страны – с работниками общественного сектора, пенсионерами, правительствами провинций и вкладчиками банков, чтобы выполнить обязательства перед зарубежными кредиторами. Но инвесторы все больше сомневались в том, что аргентинский конгресс, провинции и простой народ будут терпеть меры жесткой экономии, необходимые для продолжения обслуживания зарубежного долга. По мере распространения массовых протестов их правота подтверждалась. В начале 2002 г. закон о конвертируемости был отменен, а песо – девальвировано.

Иногда имеются другие пути. Рассмотрим Латвию, которая столкнулась с экономическими трудностями, подобно Аргентине 15 лет тому назад. После вступления в Евросоюз в 2004 г. экономика Латвии быстро росла на волне масштабных внешних заимствований и «пузыря» на внутреннем рынке недвижимости. Образовался дефицит текущего счета и бремя внешнего долга, которые в буквальном смысле имели греческие масштабы. Предсказуемо, что общемировой финансовый кризис и внезапная перемена направления потоков капитала в 2008 г. поставили латвийскую экономику в отчаянное положение. Когда внезапно исчезли кредиты и обрушились цены на недвижимость, безработица возросла до 20%, а ВВП в 2009 г. упал на 18%. В январе 2009 г. страна столкнулась с самыми серьезными после распада СССР волнениями.

Как и в Аргентине, в Латвии имели место фиксированный валютный курс и свободное движение капитала. Ее валюта была привязана к евро с 2005 г. Но в отличие от Аргентины политикам данной страны удалось сохранить стойкость, избежав девальвации своей валюты и введения ограничений на движение капитала.

Что же изменило баланс политических издержек и выгод? Представляется, что ситуация аналогична той, что случилась в Польше: перспектива достижения «земли обетованной» – итогового присоединения к еврозоне – побудила творцов латвийской экономической политики исключить любые варианты, которые ставили эту цель под угрозу. Этот факт, в свою очередь, повысил доверие к их действиям, невзирая на крайне высокие экономические и политические издержки.

Несмотря на латвийский пример, демократиям трудно проглотить горькую пилюлю жестких мер в случае, когда экономическая и денежно-кредитная интеграция не оставляют других вариантов. А когда глобализация входит в столкновение с национальным политическим процессом, разумно ставить деньги на хозяев поля. Национальный суверенитет можно подавить лишь на время.

Справится ли Макрон?

Победа Эманнуэля Макрона над Марин Ле Пен в ходе выборов президента Франции в мае 2017 г. была долгожданной хорошей новостью для всех, кто предпочитает либеральные и демократические разновидности открытого общества системам нативизма и ксенофобии. Но битва с правым популизмом далека от победного завершения, а перспективы Европы остаются неясными.

Ле Пен получила более трети голосов во втором туре, хотя лишь одна маленькая партия – «Вперед, Франция» Николя Дюпон-Эгнана – предоставила ей хоть какую-то поддержку (помимо ее собственного Национального фронта). Причем явка снизилась по сравнению с предыдущими президентскими выборами, что указывает на большое число разочарованных избирателей. Если Макрон не справится в следующие пять лет, Ле Пен вернется с новыми силами, а популисты-нативисты усилятся не только в Европе.

В нашу эпоху, когда политический процесс основан на враждебности по отношению к правящему классу, Макрону в качестве кандидата помогал тот факт, что он не входил в традиционные политические партии. Но для Макрона этот же самый факт был и чрезвычайно неблагоприятен. Его политическое движение «Вперед, республика!» было абсолютно новым. Ему придется с нуля создавать парламентское большинство после выборов в Национальную ассамблею в июне 2017 г.

Экономические идеи Макрона охарактеризовать сложно. Во время президентской кампании его часто обвиняли в отсутствии конкретики. Для многих левых и крайне правых он неолиберал, которого трудно отделить от тех традиционных мер жесткой экономии, которые подвели Европу и завели ее в нынешний политический тупик. Французский экономист Тома Пикетти, который поддержал социалистического кандидата Бенуа Амона, описал Макрона как представителя «вчерашней Европы»⁷⁷.

Многие из планов Макрона в области экономики действительно имеют неолиберальный привкус. Он дал слово снизить ставку налога на прибыль с 33,5 до 25%, сократить численность государственного аппарата на 120 тыс. человек, поддерживать дефицит государственного бюджета на уровне ниже установленного Евросоюзом предела в 3% ВВП, а также увеличить гибкость рынка труда (эвфемизм, обозначающий упрощение процедур увольнения). Однако он пообещал сохранить пенсии, а его любимой моделью общественного устройства оказалась скандинавская система обеспечения гибкости и защиты занятости (flexicurity) – сочетание высокой экономической стабильности с рыночными стимулами⁷⁸.

Ни один из этих шагов не даст многого (однозначное «нет» в краткосрочном плане) для того, чтобы справиться с ключевой проблемой, которая покажет, каково президентство Макрона,– с проблемой создания рабочих мест. Занятость более всего беспокоила французский электорат. Она будет высшим приоритетом новой администрации. Со времени кризиса еврозоны безработица во Франции остается высокой, на уровне 10% – и близка к 25% для лиц в возрасте до 25 лет. Как мы видели, традиционные структурные реформы оказывают слабое и неоднозначное воздействие на безработицу, особенно во времена слабого спроса. Практически нет надежных подтверждений того, что либерализация трудовых рынков увеличит занятость, если при этом во французской экономике не произойдет значительного усиления спроса.

Именно тут вступает в действие другая составляющая экономической программы Макрона, заодно предложившего пятилетний план стимулов на сумму 50 млрд евро (54,6 млрд долларов). В него войдут инвестиции в инфраструктуру и экологически чистые технологии наряду с расширением программ обучения для безработных. Этот план сам по себе нельзя назвать честолюбивым. Стимулы составляют чуть более 2% ежегодного ВВП Франции: они не могут заметно поднять общую занятость.

Более честолюбивая идея Макрона – совершить большой рывок в направлении налогово-бюджетного союза еврозоны, включающего общее казначейство и единого министра финансов. Эта мера сделает возможными, на взгляд Макрона, бессрочные бюджетные трансферты от более успешных стран странам, которые ущемлены общей денежно-кредитной политикой еврозоны. Бюджет еврозоны будет финансироваться отчислениями от налоговых поступлений государств-членов. Отдельный парламент еврозоны обеспечит политический контроль и подотчётность. Такой процесс налогово-бюджетного объединения позволит странам наподобие Франции увеличить инфраструктурные расходы и стимулировать создание рабочих мест при соблюдении существующих ограничений.

Налогово-бюджетный союз, поддержанный глубокой политической интеграцией, глубоко осмыслен. Он дает согласованный выход из нынешнего неопределенного состояния еврозоны. Но откровенно интеграционные меры Макрона не являются всего лишь вопросом политической борьбы или принципа. Они крайне важны и для успеха его экономической программы. В отсутствие либо большей бюджетной гибкости, либо трансфертов из других стран еврозоны Франция вряд ли вскоре сможет повысить занятость. Итак, успех президентства Макрона в большой мере зависит от сотрудничества европейских стран.

А теперь перенесемся в Германию. Первоначальная реакция Ангелы Меркель на итоги выборов не воодушевляла. Она поздравила Макрона, который «выражает надежды миллионов жителей Франции», но при этом заявила, что не будет рассматривать изменения налогово-бюджетных правил еврозоны⁷⁹. Даже если бы Меркель (или какое-то будущее правительство под руководством ее социал-демократического конкурента Мартина Шульца) проявила большую заинтересованность, существует проблема немецкого электората. Немецкие политики ранее подали кризис еврозоны не как проблему взаимозависимости, а как нравоучительный рассказ о бережливых, трудолюбивых немцах и расточительных, нечестных должниках. Им будет нелегко вовлечь своих избирателей в какой-либо общий налогово-бюджетный проект.

Макрон вполне осведомлен о тех трудностях, которые ставит перед ним Германия. Предвосхищая реакцию немцев, он парировал ее таким образом: «Нельзя говорить: „Я за сильную Европу и глобализацию, но трансфертный союз – через мой труп“». Таков, считает он, рецепт дезинтеграции и реакционного политического процесса: «Отсутствие трансфертов не позволит осуществить схождение периферии [с экономическими лидерами.– Пер.] и приведет к смещению политических позиций к носителям крайних взглядов»⁸⁰.

Франция, может быть, не относится к европейской периферии (по крайней мере, пока), но Макрон ясно сигнализировал Германии: либо вы выручаете меня и мы строим подлинный союз – экономический, налогово-бюджетный и (в конечном итоге) политический, либо нас сметет атака носителей крайних взглядов.

Макрон наверняка прав. (Третьей альтернативой, в русле представленной мною здесь аргументации, стало бы сознательное свертывание экономической интеграции.) Те, кто желает, чтобы Европа сохранила как единый рынок, так и здоровую демократию, должны надеяться, что за его победой последует изменение настроя немцев.

Каково будущее ЕС?

В марте 2017 г. Европейский союз праздновал 60-ю годовщину заключения своего учредительного соглашения, Римского договора, который привел к созданию Европейского экономического сообщества. Конечно, было что праздновать. После столетий войн, общественных неурядиц и массовых убийств Европа стала мирной и демократической. Различие доходов между европейскими народами самое низкое в мире. При этом ЕС успешно направлял переходный процесс в 11 бывших социалистических странах, когда включил их в свои ряды.

Это прошлые достижения. Сегодня ЕС по-прежнему погружен в глубокий кризис, а его будущее весьма неясно. Симптомы этого повсеместны: Брекзит, крайне высокие уровни безработицы среди молодежи в Греции и Испании, долги и стагнация в Италии, подъем популистских движений и негативная реакция против иммигрантов и евро. Все они указывают в одном направлении: европейские институты нуждаются в капитальном ремонте.

Оздоровление европейских демократий невозможно без синхронизации экономической и политической интеграции. Либо политическая интеграция нагоняет экономическую интеграцию, либо экономическую интеграцию нужно свертывать. Пока от этого решения уходят, в работе ЕС будут сохраняться сбои.

Перед лицом этого жесткого выбора государства-члены, вероятно, будут выбирать различные варианты из континуума экономическо-политической интеграции. Данный факт, в свою очередь, подразумевает, что Европа должна стать гибкой и разработать институциональные механизмы приспособления к ним.

С самого начала Европа строилась на «функционалистской» аргументации, согласно которой политическая интеграция последует за экономической. Основатель Европейского экономического сообщества (и французский премьер-министр) Робер Шуман в 1950 г. сказал: «Европу не создать единым махом или согласно единому плану. Она будет строиться посредством конкретных достижений, которые сначала обеспечат единение де-факто». Сначала надо создать механизмы экономического сотрудничества. Так будет подготовлена почва для более широких политических институтов.

На первых порах этот подход отлично работал. Он позволял экономической интеграции на шаг опережать политическую, не отрываясь чрезмерно. С окончанием 1980‐х гг. ЕС шагнул в неизвестность. Он принял амбициозную программу создания единого рынка с целью объединить экономики Европы, постепенно сводя на нет национальные барьеры на пути свободного движения не только товаров, но и услуг, капитала и людей. Евро, появление которого стало единой валютой некоторой части государств-членов, было логическим продолжением указанной программы. Такова была гиперглобализация в масштабе Европы.

Как мы видели в начале данной главы, было два направления мысли насчет того, как разрешится ситуация. Многие экономисты и технократы думали, что правительства Европы чрезмерно усилили вмешательство государства в экономику и что глубокая экономическая интеграция и единая валюта помогут обуздать возросшую государственную активность. С этой точки зрения дисбаланс между экономическими и политическими составляющими интеграционного процесса был не изъяном, а частью конструкции. С другой стороны, многие практикующие политики действительно осознавали, что указанный дисбаланс способен породить проблемы, но полагали, что функционализм в конечном итоге выручит. «Квазифедеральные» политические институты, необходимые для поддержки единого рынка, разовьются, если будет достаточно времени.

Свою роль сыграли ведущие европейские державы. Франция посчитала, что передача экономических полномочий чиновникам из Брюсселя усилит мощь французского государства и его авторитет на международной арене. Немцы подчинились французам в уплату за объединение Германии.

Имелась альтернатива. Европа могла бы разработать модель общественного устройства и позволить ей развиваться параллельно экономической интеграции. Такая схема потребовала бы интеграции не только рынков, но и мер социальной политики, институтов трудового рынка и налогово-бюджетных механизмов. Разнообразие моделей общественного устройства в разных странах Европы и трудности достижения согласия по общим правилам, естественно, тормозили бы темп и охват (scope) интеграции. Но это нельзя назвать минусом: желательная скорость и масштаб интеграции были бы скорректированы. Может быть, в итоге мы получили бы меньший Евросоюз, глубже интегрированный во всех отношениях. Или, возможно, у нас имелся бы Евросоюз с тем же числом членов, что и сегодня, но не такой впечатляющий по своему экономическому охвату.

Несмотря на появление Макрона, сегодня, может быть, слишком поздно обдумывать налогово-бюджетную и политическую интеграцию в рамках Евросоюза. Когда я пишу эти слова, менее пятой части европейцев одобряют передачу на сторону властных полномочий национальных государств⁸¹.

Оптимист, может быть, скажет, что причина тому – не столько антипатия к Брюсселю или Страсбургу как таковая, сколько соединенность в сознании общественности лозунга «больше Европы» с технократической фокусировкой на едином рынке и отсутствие привлекательной альтернативной модели. Возможно, новым руководителям и политическим структурам удастся создать набросок такой модели и породить эмоциональный подъем в связи с преображенным европейским проектом.

Пессимист, с другой стороны, будет надеяться, что в коридорах власти Берлина и Парижа имеются глухие, темные углы, в которых экономисты и юристы прямо сейчас читают секретный запасной план, предназначенный на тот день, когда нельзя уже будет откладывать ослабление жесткости существующего экономического союза.

Глава 4
Трудовой процесс, индустриализация и демократия

НЕ ТАК давно экономические аналитики пьянели от оптимизма, вызванного перспективами экономического роста в развивающихся странах. Ожидалось, что в отличие от США и Европы, где перспективы роста выглядели в лучшем случае слабо, формирующиеся рынки сохранят высокие показатели того десятилетия, которое предшествовало глобальному экономическому кризису и тем самым станут мотором мировой экономики.

Экономисты из Citigroup, например, смело заключили, что обстоятельства никогда еще не были столь благоприятными для широкого и стабильного экономического роста по всему миру. Они прогнозировали, что мировой выпуск будет быстро расти до 2050 г., а первыми будут развивающиеся азиатские и африканские страны. Аудиторская и консалтинговая компания Price Waterhouse Coopers предсказывала, что рост душевого ВВП в Китае, Индии и Нигерии в середине столетия заметно превысит 4,5%. Компания McKinsey & Company окрестила Африку, долгое время синонимичную экономическим неудачам, землей «львов на марше».

Сегодня такие разговоры сменились тревогой о том, что журнал The Economist назвал «великим замедлением». Индия и Китай замедлили развитие, а Бразилия и Турция увязли в политических кризисах. Страны Латинской Америки сегодня демонстрируют самые слабые показатели роста экономики за долгие годы. Оптимизм уступил дорогу сомнению.

Конечно, было неуместно строить прогноз на базе десятилетия серьезного роста экономики. Точно так же не следует слишком усердно искать скрытый смысл краткосрочных колебаний [экономических показателей]. Тем не менее имеются серьезные причины полагать, что быстрый рост экономики окажется исключением, а не правилом в предстоящие десятилетия.

Чтобы понять причины этого, нам нужно понимать, как создаются «экономические чудеса». Так называют страны, которые быстро и стабильно росли, не ограничиваясь теми всплесками роста, которые я рассмотрел в предыдущей главе. Если исключить горсть малых стран, которые процветали за счет природных богатств, все эти успешные экономики обеспечили себе рост за счет быстрой индустриализации. Если существует предмет всеобщего согласия насчет восточноазиатского рецепта экономического успеха, так это тот факт, что Япония, Южная Корея, Сингапур, Тайвань и, конечно, Китай чрезвычайно удачно переместили свои трудовые ресурсы из сельской местности (или неформальных видов деятельности) в организованное серийное производство. Более ранние примеры догоняющего развития экономики (такие, как США или Германия) не имели различий.

Серийное производство делает возможным быстрое, догоняющее развитие, потому что зарубежные производственные технологии сравнительно легко копировать и применять даже в бедных странах с большим числом уязвимостей. Мои исследования показывают: отрасли серийного производства склонны сокращать свое отставание от рубежа передовых технологий (technology frontier) с темпом около 3% в год независимо от мер экономической политики, институтов и географии⁸². В результате страны, которые способны сделать крестьян заводскими рабочими, добиваются огромного повышения темпов роста экономики.

Конечно, некоторые современные виды услуг также способны обеспечить схождение показателей производительности. Но большинство высокопроизводительных услуг требуют широкого набора навыков и институциональных возможностей, который развивающиеся страны накапливают постепенно. Бедная страна легко сможет конкурировать со Швецией по широкому спектру готовых изделий, но ей потребуется много десятилетий, если не столетий, чтобы сравняться со шведскими институтами.

Индия демонстрирует те ограничения, которые на ранних этапах развития связаны с опорой на услуги, а не на промышленность. Страна накопила немалые силы в таких IT-отраслях, как разработка программного обеспечения и услуги call-центров. Но основная масса индийской рабочей силы не обладает нужными навыками и образованием, чтобы быть занятыми в таких секторах. В Восточной Азии неквалифицированные работники задействованы на городских промышленных предприятиях и зарабатывают в несколько раз больше, чем в сельской местности. В Индии они остаются на земле или перемещаются в область строительства и мелких услуг (где их производительность ненамного выше). Структурная перестройка лимитируется ростом внутреннего спроса на нетрадиционную для индийской экономики продукцию.

Две Мексики: производственный дуализм

Когда исследователи из Глобального института McKinsey недавно занимались выяснением обстоятельств отставания экономической динамики Мексики, они сделали замечательное открытие: обнаружилось неожиданно большое различие показателей роста производительности между крупными и малыми компаниями. В крупных компаниях с числом занятых от 500 человек с 1999 по 2009 г. производительность труда росла на 5,8% в год. Напротив, в малых компаниях с числом занятых не более 10 человек производительность труда падала в среднем на 6,5% в год⁸³.

Более того, изначально высокая доля занятых в этих малых компаниях увеличилась за указанный период с 39 до 42%. Ввиду наличия огромной пропасти между тем, что авторы назвали «двумя Мексиками», неудивительно, что в целом экономика работала плохо. Современные крупные компании улучшали свою работу, инвестируя в технологии и квалификацию, но почти с тем же темпом непроизводительные малые компании увлекали экономику вниз.

Рассказанное может показаться какой-то аномалией, но оно стало встречаться все чаще. Рассмотрев различные развивающиеся страны, можно увидеть глубокую расселину, разверзающуюся между ведущими и отстающими секторами их экономик.

Различие показателей производительности (или то, что специалисты по экономике развивающихся стран называют экономическим дуализмом) всегда было одной из главных особенностей стран с низкими доходами. Подлинно новым – и тревожным – является тот факт, что малопроизводительные сектора экономик развивающихся стран не сокращаются. Напротив, во многих случаях они расширяются.

Обычно процесс экономического развития происходит в то время, когда работники традиционных и малопроизводительных секторов экономики (таких, как сельское хозяйство и мелкие услуги) переходят к современной трудовой деятельности в промышленности и сфере услуг. По мере этого перемещения происходят две вещи. Во-первых, увеличивается общая производительность экономики, потому что ее рабочая сила в большей мере применяется в современных секторах. Во-вторых, различие производительности традиционных и современных секторов сокращается, и дуализм постепенно идет на убыль. В ходе этого процесса растет производительность сельского хозяйства (благодаря улучшению агротехники и снижению числа крестьян, обрабатывающих землю).

Таким был классический образец послевоенного развития европейской периферии – стран наподобие Испании и Португалии. Таким же был механизм, породивший «чудеса» роста в Южной Корее, на Тайване, а в итоге и в материковом Китае (самый феноменальный пример среди всех).

Что роднило все эти случаи высоких темпов роста? Быстрая индустриализация. Расширение современного серийного производства привело к росту экономики даже в тех странах, которые по большей части опирались на внутренний рынок (как было в Бразилии, Мексике и Турции до 1980‐х гг.). Важна была структурная перестройка экономики, а не международная торговля как таковая. Сегодня картина совершенно иная. Хотя молодые люди из сельской местности по-прежнему переезжают в города, они получают работу не на заводах и фабриках, а (главным образом) в сфере неформальных, малопроизводительных видов услуг.

Действительно, структурная перестройка продолжает становиться все более извращенной. Идет переход от серийного производства к услугам, от торгуемых видов деятельности – к не торгуемым, от организованных секторов экономики – к неформальной деятельности, от современных предприятий – к традиционным, от средних и крупных компаний – к малым. Структурная перестройка по таким образцам сейчас заметно тормозит экономический рост в Латинской Америке, Африке и многих азиатских странах.

Возможно, это знамение грядущих проблем. Чтобы понять, что именно предвещают эти новые тенденции структурной перестройки, посмотрим на то, как в прошлом страны обычно проходили индустриализацию, а затем деиндустриализацию.

Краткая история работы

В самом начале были крестьяне и животноводы. Жизнь была бедной, беспросветной, однообразной и краткой. Налоги и другие материальные обязанности, налагаемые вождями, землевладельцами или государством, были тягостными. Многие люди были рабами или крепостными, лишенными самостоятельности. Бедность и несправедливость были правилом, если не рассматривать немногих счастливчиков.

Затем случилась промышленная революция – сначала в Великобритании, затем в Западной Европе и Северной Америке. Мужчины и женщины стекались из сельской местности в города, удовлетворяя растущий спрос на труд со стороны промышленности. Новые технологии хлопчатобумажного производства, черной металлургии и транспортировки обеспечивали уверенно растущие показатели производительности труда. Но на протяжении десятилетий самим рабочим доставалась лишь малая часть достигнутых выгод. Они работали в духоте долгими часами, жили в тесноте и редко получали прибавки к заработкам. Некоторые показатели, такие как средний рост рабочего, наводят на мысль, что было время, когда уровень жизни, может быть, даже падал.

В итоге капитализм трансформировался, и его выгоды стали доступнее. Отчасти это было вызвано тем, что зарплаты естественным образом начали повышаться по мере того, как иссякал приток работников из сельской местности. Однако в равной степени важно, что рабочие организовались, чтобы заявить о своих правах. Не одни лишь несправедливости и лишения сделали их требования безотлагательными. Прибавим условия современного промышленного производства, при которых элитам труднее использовать их обычную тактику «разделяй и властвуй». Фабрично-заводская трудовая деятельность, сосредоточенная в крупных городах, способствовала координации действий трудящихся, массовой политической мобилизации и воинствующей политической активности.

Опасаясь революции, промышленники пошли на компромисс. Политические права и избирательное право были предоставлены и рабочему классу. А демократия, в свою очередь, «приручила» капитализм. Условия работы улучшались по мере того, как государственные предписания или достигнутые договоренности вели к сокращению рабочего времени, большей безопасности, а также к социальным гарантиям в виде отпусков, семейных пособий, медицинского обслуживания и др. Государственные инвестиции в образование и профессиональную подготовку одновременно повысили производительность работников и дали им большую возможность выбора. Рабочие стали получать большую долю создаваемых предприятием излишков (enterprise surplus). Работа на фабриках так и не стала приятным делом. Но по крайней мере непосредственная работа на производстве теперь позволяла обеспечить средний достаток со всеми его возможностями выбора потребления и образа жизни.

Технический прогресс содействовал промышленному капитализму, но он же в итоге подорвал его. Производительность труда в отраслях серийного производства росла гораздо быстрее, чем в остальной экономике. Это означало, что аналогичное или большее количество стали, автомобилей и электроники можно изготовить при гораздо меньшем числе рабочих. Доля серийного производства в общей занятости начала устойчиво снижаться через какое-то время после Второй мировой войны. Работники переходили в отрасли сферы услуг – в образование, здравоохранение, государственное и муниципальное управление. Так родилась постиндустриальная экономика.

Для некоторых трудовой процесс стал приятнее. Обладателям квалификации, капитала и смекалки отрасли сферы услуг предоставили беспримерные возможности. Банкиры, консультанты и инженеры получали гораздо большие зарплаты. Столь же важно, что офисная работа допускала такую степень свободы и личной самостоятельности, какую фабрично-заводская работа не предоставляла никогда прежде. Рабочее время могло длиться долго – дольше, возможно, чем на заводах и фабриках. Однако специалисты сферы услуг обладали гораздо большей свободой в повседневной жизни и на рабочем месте. Учителям, няням, медицинским сестрам, официантам платили заметно хуже, но они также освободились от тягот монотонного механического труда на производстве.

С другой стороны, для менее квалифицированных работников занятость в сфере услуг означала отказ от социальных гарантий, достигнутых при промышленном капитализме. Переход к экономике услуг зачастую шел параллельно с ослаблением профсоюзов, защиты от увольнений и норм равной оплаты, что значительно снизило переговорную силу работников и гарантии занятости.

Итак, постиндустриальная экономика разверзла новую пропасть между обладателями достойных рабочих мест в секторе услуг – стабильных, высокооплачиваемых и благодарных – и обладателями второсортных рабочих мест – непостоянных, низкооплачиваемых и неприятных. Два фактора определяли пропорцию между двумя видами рабочих мест и масштаб неравенства, порожденного переходом к постиндустриальной экономике. Во-первых, чем выше уровень образования и квалификации рабочей силы, тем выше уровень зарплат в целом. Во-вторых, чем выше степень организованности рынков труда в секторе услуг (наряду с серийным производством), тем выше, если брать в целом, качество рабочих мест в этой сфере. Итак, неравенство, маргинализация (exclusion) и дуализм стали более выраженными в тех странах, где квалификация была распределена неравномерно, а многие отрасли сферы услуг приближались к хрестоматийному идеалу бездушных, ничем не сдерживаемых рынков. США, где многие трудящиеся вынуждены совмещать работы для получения надлежащего заработка, остаются классическим примером такой модели.

Я говорю, главным образом, о развитых странах (странах Запада). Несколько стран за пределами Запада прошли через подобный путь развития. Наиболее примечательные из них – Япония, Южная Корея и Тайвань. Каждая из этих стран испытала значительную индустриализацию, а затем деиндустриализацию. Теперь с другими развитыми странами их роднит общая черта: в их постиндустриальных экономиках характер рабочих мест определяется взаимодействием производительности и практики работы рынков труда. Высокая производительность в сочетании с защитой прав участников трудовых рынков дает качественные рабочие места. Низкая производительность в сочетании с атомистическими рынками труда способствует получению некачественных рабочих мест.

Интересно напрямую перенести этот опыт на страны, которые экономически отстали. Таковы страны с низкими и средними доходами, в которых живет большинство работников планеты. Рецепт для них, казалось бы, ясен: способствовать индустриализации с тем, чтобы расти. Вкладывать в институты и человеческий капитал с тем, чтобы иметь производительную рабочую силу, ни о ком не забывая. Когда естественным образом запустится деиндустриализация, не сопротивляться ей. Вместо этого добиться, чтобы нормативно-правовая база предоставления услуг обеспечивала надлежащую защиту занятых.

Эту идею в ее общих чертах не назовешь неверной. Но мы имеем пару вопросов. Насколько желательно воспроизводить исторический опыт сегодняшних развитых стран? И в какой мере это возможно? Займемся каждым поочередно.

Нужно ли развивающимся странам повторять исторический опыт?

Как показывает история, ранние этапы индустриализации редко порождали улучшение жизненных условий большинства работников. Между началом индустриализации и широким доступом к порожденным ею выгодам проходило немало времени. Подобная задержка наблюдается во многих странах с низкими доходами, которые в последние десятилетия осуществили успешные вторжения на мировые рынки. Этот факт разжег дебаты о потогонных производствах в экспортирующих странах. Согласно защитникам трудовых прав, выгоды от экспорта создаются за счет эксплуатации рабочих, зачастую женщин, которые подолгу работают в опасных условиях, а зарабатывают очень мало. Использование детского труда – особенно чувствительный пункт разногласий.

Другие, обычно экономисты, утверждают в ответ, что так называемые потогонные производства – просто переходный этап на пути экономического и (в итоге) человеческого развития. Какими бы убогими они ни были, потогонные производства представляют собой улучшение, если сравнивать с альтернативами, доступными большинству работников (таковы выживание за счет натурального хозяйства или городская работа худшего качества). А низкая оплата и плохие условия труда отражают низкую производительность работников. Кроме того, разве не именно так сегодняшние развитые страны стали богатыми?

Эти дебаты поднимают вопрос о том, можно ли обеспечить трудящимся социальные гарантии на более ранних этапах развития, чем это происходило в истории. Есть ли непреложное правило, что высокие нормы защиты трудовых прав должны отставать от экономического развития? Данная проблема подобна вопросу о том, требует ли политическая демократия экономического развития в качестве предпосылки.

Ответ на последний вопрос подсказывает ответ на первый. Исторически демократия последовала за промышленной революцией и ростом доходов. Однако нет причины считать, что страны не могут стать демократическими на гораздо более ранних этапах развития. Участие в политической жизни и политическая конкуренция ценны сами по себе. Кроме того, они служат вспомогательной цели: эмпирические исследования установили, что демократические правительства, вероятно, работают лучше авторитарных режимов и порождают вдобавок большую стабильность.

Два блестящих образца демократии в условиях низких доходов, Индия и Маврикий, иллюстрируют эту мысль. Эти страны весьма отличаются по размеру, но они родились среди этнических распрей и насилия. В обоих случаях рано введенная демократия смягчила социальный конфликт и по-прежнему обеспечивает политическую стабильность. После получения независимости наблюдался быстрый экономический рост Маврикия в течение нескольких лет. Показатели роста экономики Индии отставали до 1980‐х гг., но затем стали расти (даже опережая китайские в последние годы).

Подобным образом нет причины, по которой в странах с низкими доходами ради промышленного развития и экспортных показателей рабочих следует лишить базовых трудовых прав, которые включают свободу создания профсоюзов и ведения коллективных переговоров, достаточно безопасные условия работы, отсутствие дискриминации, введение предельной продолжительности рабочего времени и защиту в случае незаконного увольнения. Как и при демократии, они составляют базовые потребности достойного общества. В качестве «эффекта первого порядка» они выравнивают переговорную силу работодателей и работников, а не повышают общие издержки производства. И даже когда издержки повышаются, любые неблагоприятные последствия легко нейтрализовать за счет улучшения морального состояния персонала, повышения стимулов и снижения текучести кадров.

Минимальные зарплаты несколько отличаются тем, что они напрямую повышают трудовые издержки. Минимальные зарплаты, которые не слишком далеки от равновесного конкурентного уровня, может быть, не нанесут большого ущерба общей занятости, при этом несколько улучшая условия труда. Этого нельзя сказать о минимальных зарплатах, которые далеки от этого уровня. Опасность при этом состоит в том, что многие соискатели вакансий будут лишены возможностей занятости из-за слишком высокой цены труда. Дуализм рынка труда, посредством которого сравнительно малочисленное меньшинство «своих людей» защищает установленные государством привилегии в ущерб значительному большинству «посторонних», является, к сожалению, обычной чертой экономик в разных частях планеты. Это тормозит человеческое развитие и вредит перспективам роста.

Главное, однако, состоит в том, что базовые трудовые права, кратко изложенные, например, в основных конвенциях Международной организации труда, не мешают экономическому развитию. Не нужно их откладывать до момента, когда произойдет и обретет устойчивость «экономический взлет». Здесь не следует руководствоваться историей.

Смогут ли развивающиеся страны повторить исторический опыт?

Как я упоминал ранее, серийное производство служит «лифтом» для бедных стран по нескольким важным причинам. Во-первых, во многих отраслях серийного производства обычно наблюдается положительная динамика производительности. Создайте «береговой плацдарм» в одном из «простых» секторов серийного производства (таком, как швейная промышленность), и появится шанс обрести стабильный рост производительности и суметь в свое время перейти к другим, более сложным отраслям. Во-вторых, серийное производство – это торгуемый сектор. Данный факт означает, что успешные отрасли серийного производства могут расширяться почти бесконечно за счет роста доли на мировых рынках, не упираясь в ограничения спроса. В-третьих, серийное производство – великолепный «поглотитель» неквалифицированного труда, самого обильного ресурса страны с низким доходом. Такие виды деятельности, как швейное, обувное производство, изготовление игрушек и сборка электроники, не требуют высокой квалификации, поэтому крестьян легко превратить в рабочих на конвейере.

Вот причины, по которым исторически индустриализация была основным двигателем быстрого экономического роста. Приближение показателей производительности к уровню развитых стран, расширение экспорта, «впитывание» трудовых ресурсов создают «круг благоприятных возможностей», толкающих экономику вперед до тех пор, пока отставание от общемирового рубежа производительности не исчезнет, а нужды (demands) технического прогресса не станут существенно большими.

И вновь, так было в прошлом. Традиционная точка зрения состоит в том, что сегодняшним африканским, азиатским и латиноамериканским странам с низкими доходами придется проделать нечто подобное, если они хотят испытать быстрый и устойчивый экономический рост.

Но это ожидание может не оправдаться. Мы живем в совершенно ином мире. Силы глобализации и технического прогресса, соединившись, поменяли характер процесса серийного производства, причем таким образом, что отстающим очень трудно, если вообще возможно, воспроизвести опыт индустриализации «тигров» Восточной Азии или же, до них, стран Европы и Северной Америки.

Рассмотрим отдельные факты. С 1960‐х гг. каждое десятилетие в развивающихся странах уровни занятости в промышленности и промышленного выпуска (выраженные как доля от общеэкономических показателей) снижались (с учетом влияния дохода и демографических характеристик). Пиковые уровни индустриализации сейчас ниже, чем когда-либо, и достигаются они при доходах, составляющих лишь долю тех, какие были у прежних участников процесса. Это значит, что многие развивающиеся страны (если не большинство) становятся экономиками сферы услуг, не получив должного опыта индустриализации. Этот процесс я назвал «преждевременной деиндустриализацией». В то время как прежним участникам процесса индустриализации удавалось задействовать 30% рабочей силы (или даже более) в серийном производстве, самым последним запоздавшим в развитии странам редко удавалось повторить это достижение. Занятость в серийном производстве достигла пика в Бразилии при 16%, в Мексике при 20%. В Индии занятость в серийном производстве начала падать (в относительном выражении) после достижения 13%⁸⁴.

Оказалось, что более всего пострадала Латинская Америка. Но аналогичные тревожные тенденции весьма заметны и в Черной Африке, то есть там, где лишь немногие страны испытали значительную индустриализацию. Единственные страны, которым, видимо, удалось избежать преждевременной деиндустриализации,– это сравнительно малая группа азиатских стран и экспортеров готовых изделий. Развитые страны и сами испытали значительную «деиндустриализацию занятости» (переход работников в сферу услуг), но промышленный выпуск развитых стран, выраженный в постоянных ценах, достаточно уверенно держит позиции. (Этот факт обычно не замечают, поскольку при обсуждении деиндустриализации в основном рассматривают не реальные значения, а номинальные.)

Глубинные причины этих тенденций связаны как с технологией, так и с торговлей. Быстрый технический прогресс в секторе серийного производства снизил цены готовых изделий относительно цен услуг, затрудняя новичкам из развивающихся стран вхождение в этот сектор. В то же время серийное производство стало требовать гораздо больше капитала и квалификации, что существенно снижает способность данного сектора предоставить занятость работникам сельского хозяйства и неформальной сферы. Если говорить о торговле, конкуренция со стороны Китая и других успешных экспортеров вкупе со снижением уровней таможенной защиты означает, что лишь немногие бедные страны сейчас имеют возможность развивать простые обрабатывающие отрасли для внутреннего потребления. Пространства для импортозамещения не осталось.

Нельзя исключить, что восточноазиатские «тигры» окажутся последними странами, когда-либо прошедшими индустриализацию так, как нас приучила экономическая история. Если дела таковы, это плохая новость с точки зрения экономического роста в силу всех ранее описанных причин. Это, кроме того, плохая новость с точки зрения равенства возможностей. Пропасть между доходами и условиями работы, которая разделила, с одной стороны, банкиров и управленцев, а с другой – лиц, занятых неформальными видами деятельности, такими как мелкая торговля или помощь по дому, несравнимо больше в развивающихся странах. Ранний переход в сферу услуг, до накопления достаточного человеческого капитала и приобретения необходимых институциональных возможностей, значительно усугубляет проблемы неравенства и маргинализации на рынке труда, с которыми ныне борются развитые страны.

Будущие пути трудового процесса

Сможет ли процесс преждевременной деиндустриализации, несмотря на вышесказанное, оказаться благом, а не злом? Прежде я отметил некоторые достоинства услуг с точки зрения личной самостоятельности и свободы. Джеймс Скотт отмечает очень высокую процентную долю промышленных рабочих в США, которые предпочли бы открыть магазин, ресторан или работать на ферме. «Эти мечты имеют общим предметом свободу от тесного контроля и возможность самостоятельно планировать рабочий день, которые, по их представлениям, с лихвой компенсируют большую продолжительность рабочего времени и риски таких малых предприятий». Скотт противопоставляет эти варианты фабрично-заводским условиям работы, при которых «конвейер настроен так, чтобы свести самостоятельность к исчезающей вели-чине…»⁸⁵ Возможно, рабочие в развивающихся странах смогут как-то «срезать угол» и миновать докучливую монотонность серийного производства?

Возможно, но как добиться такого будущего, совершенно неясно. Общество, в котором работники в большинстве сами себе хозяева (лавочники, независимые специалисты, деятели культуры) и сами себе устанавливают режим работы при адекватном заработке, возможно лишь в случае, когда производительность очень высока. Высокая производительность позволяет порождать обильный спрос на услуги этих лиц и, соответственно, высокие доходы независимых хозяев. Проблема в том, что услуги, если брать в целом, даже не приблизились к тому росту производительности, через который прошло в ходе своей истории серийное производство. Сегодня для работы ресторана нужно столько же официантов, сколько и 100 лет назад. Итак, именно индустриализации выпало обеспечивать высокие доходы и спрос на продукцию других секторов экономики.

Сказанное позволяет понять, что творцы экономической политики столкнутся с совершенно новой и нелегкой проблемой, когда займутся будущим трудового процесса и человеческого развития. Больший экономический рост должен будет иметь источником рост производительности сферы услуг. Это значит, в свою очередь, что попытки частичных, отраслевых реформ, которые столь хорошо работали в прошлом, стимулируя экспортно-ориентированную индустриализацию на ранних этапах быстрого роста экономики в Азии и других местах, придется заменить (или, по меньшей мере, дополнить) масштабными общеэкономическими инвестициями в человеческий капитал и институты. Когда серийное производство – мотор экономики, выборочные реформы (такие, как стимулирование экспорта, особые экономические зоны или стимулы для иностранных инвесторов) способны быть весьма действенными. В конце концов достаточно нескольких примеров экспортного успеха, имеющих почти бесконечный спрос на мировых рынках, чтобы вытянуть всю экономику. Но когда рост должен опираться (по большей части) на не торгуемые услуги, выборочные усилия не сработают. Реформаторские усилия должны будут стать более всесторонними, нацеленными на рост производительности во всех видах услуг одновременно.

Маркс замечательно нарисовал картину общества, в котором люди станут способны «делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике… [не делаясь,] в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком». Предварительное условие для этого состояло, однако, в том, чтобы достаточно развились производительные силы данной экономики. До нынешнего дня промышленный капитализм остается практически единственной дорогой к производительному обществу. Фабрично-заводская работа не была приятной и порождала, как подчеркивал Маркс, значительные общественные противоречия, но задачу повышения производительности она выполнила.

Сегодня эта дорога выглядит и не столь желательной, и не столь возможной. Придется изыскивать новую. Основные черты этой альтернативы легко сформулировать. Это будет модель, основанная на услугах, в которой большая роль достанется нематериальной инфраструктуре (обучению и институциональным возможностям), меньшая – накоплению физического капитала (машин и оборудования для отраслей серийного производства). А все остальное во многом остается неясным.

Экономические и политические институты

С некоторых пор стало общепринятой точкой зрения, что институты (помимо реформ) играли ключевую роль в процессе экономического развития. Экономисты особенно фокусировались на двух типах институтов – предназначенных для защиты прав собственности и для принудительного исполнения договоров. Экономисты, хотя и не всегда явным образом, были склонны считать институты универсальными, предполагая, что удачно работающее в одной ситуации можно трансплантировать (перенести) и в другие условия. Их установка на «прогрессивные методики» с течением времени стала преобладать в процессе разработки и воплощения экономической политики международными организациями, такими как Всемирный банк, Международный валютный фонд и Организация экономического сотрудничества и развития. Подробные, но довольно специфические предписания «вашингтонского консенсуса» впоследствии стали дополняться универсальными рекомендациями по снижению коррупции, улучшению регуляторных и судебных институтов, а также более широкому совершенствованию государственного управления (governance).

В статье, опубликованной в 2000 г., я утверждал, что преобладающие технократические взгляды на институциональную реформу упускают из виду важную часть общей картины⁸⁶. Они не замечают как пластичность, так и конкретную обусловленность институциональной конструкции.

Можно выйти из самолета в стране, где раньше никогда не был, и безошибочно выдать предписания: «Поддерживайте инфляцию низкой и стабильной», «Убедитесь, что предприниматели чувствуют себя в безопасности и способны получить доход от своих инвестиций». Кто станет инвестировать в ее экономику в ином случае? Мы можем согласиться, что институты поддержания роста экономики должны выполнять несколько общих задач, таких как поддержание макроэкономической стабильности и безбоязненности инвесторов к экспроприации. Эти функции повсеместны в том смысле, что трудно представить себе, как рыночная экономика способна развиваться в их отсутствие.

Но эти задачи мало что говорят нам о том, какую форму должны принять необходимые институты. Как в полной мере показала Восточная Азия, рыночные стимулы могут порождаться институтами, которые принимают с точки зрения «передовых методик» весьма необычные формы. Даже без прав на частную собственность можно, видимо, обойтись, если существуют механизмы (как в случае с китайскими «поселково-волостными предприятиями»⁸⁷), которые обеспечивают инвесторам действенный и реальный контроль. Функции не отображаются в единственно возможные формы⁸⁸.

Я также утверждал, что демократия – своего рода метаинститут, позволяющий каждой стране (society) выбирать и формировать свои институты в зависимости от ситуации. Китай, конечно же, не является демократией. Но его экспериментаторский подход к институциональной конструкции, который обеспечивает действенность реформ на местах и отсутствие значительного перераспределения, воспроизводит в некоторых основных чертах то, как работают в условиях демократии публичное обсуждение общественных проблем и принятие решений. Я предоставил, кроме того, международные данные, которые подтверждают, что демократии действительно порождают высококачественный рост: они обеспечивают большие предсказуемость, стабильность, жизнестойкость и лучшие результаты распределения⁸⁹.

Когда эта публикация вышла, число демократий в мире быстро росло. Сегодня, согласно подсчету, в мире больше демократий, чем автократий. Невиданное дело в прежней мировой истории⁹⁰. Это стоит отпраздновать. Но картина едва ли радужная в том, что касается новых демократий планеты.

Демократические провалы

В провидческой статье 1997 г. Фарид Закария писал, что «демократически избранные режимы… обычно пренебрегают конституционными ограничениями, налагаемыми на их власть, и лишают своих граждан основных прав и свобод». Наблюдатели стали замечать, что большинство стран с более или менее свободными выборами едва ли соответствуют западному образцу. Сегодня специалисты более склонны говорить о «спаде демократии» (democratic recession), нежели рукоплескать ее продвижению⁹¹. Закария назвал эти режимы «нелиберальными демократиями»⁹².

Как заметили он и некоторые другие, электоральная демократия отличается от либеральной демократии. Шарун Муканд и я формализовали это различие, разграничив три набора прав⁹³. Права собственности суть те, что защищают собственников активов и инвесторов от экспроприации государством или другими группами. Политические права гарантируют свободную и честную предвыборную конкуренцию и позволяют ее победителям определять политический курс при соблюдении ограничений, если таковые имеются, установленных иными правами. Гражданские права обеспечивают равенство перед законом, то есть отсутствие дискриминации в процессе обеспечения общественными благами – правосудием, безопасностью, образованием и здравоохранением. Политические и гражданские права могут смешиваться между собой, и разграничить их не всегда просто. Но они не одно и то же. Например, табличные сводки на основе первичных оценок организации Freedom House показывают, что страны гораздо чаще предоставляют политические права (в указанном здесь смысле), чем гражданские.

Разграничение между политическими и гражданскими правами позволяет нам четко описать различие между электоральными и либеральными демократиями. Электоральная демократия предоставляет права собственности и политические права. Либеральная демократия предоставляет, помимо этого, гражданские права. Соответственно, мы сможем классифицировать страны, пользуясь матрицей 2×2, представленной на рис. 4.1. (Наша классификация основана на неопубликованных первичных оценках организации Freedom House; подробности представлены в указанной выше первоначальной статье.)

Страны, которые предоставляют гражданские права, но не предоставляют политических (их мы называем «либеральными автократиями»), крайне редки. Великобритания начала XIX в. до расширения избирательных прав – главный исторический пример. Пожалуй, единственный современный пример – княжество Монако.

В литературе по экономическому развитию в какой-то мере признается важность либеральных традиций, когда подчеркивается важность «верховенства права». Но когда экономисты и прочие говорят о верховенстве права, они обычно путают две вещи, которые лучше всего разграничивать. С одной стороны, слабое соблюдение закона в бедных странах способно сделать неэффективными судебные средства борьбы с нарушениями прав и злоупотреблением властью. С другой стороны, правящая коалиция – «большинство» – способна сознательно дискриминировать этнические, религиозные или идеологические меньшинства с тем, чтобы закрепить свое пребывание у власти или несоразмерно переключить общественные блага в пользу своих сторонников. Если рассмотреть показатели верховенства права, позиции Индии невысоки. Причина отчасти в том, что требуется крайне долгое время для принятия судебных решений, а не в том, что правовой системе присуща открытая дискриминация (bias) в отношении представителей определенной касты или последователей определенной религии. В Турции принцип верховенства права терпит поражение всякий раз, когда оппоненты правительства – будь они секуляристы, либералы или курдские активисты – расходятся с ним во взглядах. Неэффективность и умышленная дискриминация – совершенно разные вещи. Первую можно поправить за счет повышения качества работы и производительности государственного аппарата. Вторая – неотъемлемая часть преднамеренных действий судебного механизма. Нарушения второго типа коварнее и, пожалуй, еще и вреднее. Целенаправленные нарушения прав меньшинств или оппонентов правительства становятся стилем работы правительств, надеющихся удержать власть. Они также углубляют общественные расхождения по признакам идеологии и идентичности⁹⁴, которые весьма затрудняют установление либеральной демократии.

Как показывает история, либеральная демократия никогда не доставалась легко. США, возможно, являются сегодня старейшей демократией, хотя данную страну, при всех ее притязаниях, трудно было назвать либеральной до тех пор, пока не принесла плоды борьба за гражданские права 1960‐х гг. За примечательным исключением Великобритании большинство западноевропейских стран до Второй мировой войны периодически возвращалось к разнообразным формам автократического правления. Восстановление либеральной демократии в Западной Европе после 1945 г. ни в коем случае не было предрешенным итогом. Оно, можно предположить, во многом обязано дискредитации фашистских режимов предвоенного периода. Япония тоже была маловероятным успехом в Азии. Нам не придется идеализировать политические режимы этих развитых постиндустриальных стран, чтобы признать, что развивающимся странам до сих пор очень трудно следовать их примерам. Искушения отказаться от либерализма наблюдались и наблюдаются, кроме того, в бывших социалистических странах Восточной и Юго-Восточной Европы. Несмотря на членство в Европейском союзе, Венгрия весьма продвинулась на пути превращения в образцовую нелиберальную демократию. Сегодня огромное большинство стран, ставших демократическими в период третьей волны демократизации, и впоследствии относятся к электоральным, а не либеральным демократиям.

Почему либеральная демократия столь редка?

Чтобы понять, почему либеральная демократия – большая редкость, полезно рассмотреть обстоятельства, при которых страны осуществляют переход от автократии к демократии. Обширная литература в области политологии и политической экономии, посвященная процессам перехода к демократии, склонна сосредоточиваться на двух видах процессов⁹⁵. Первый связан с разобщенностью (splits) и торгом внутри элиты. Когда элита разделена и ей трудно координировать свои действия, демократия может возникнуть как система распределения власти. Второй вид процессов связан со схватками между элитой и внеэлитными группами. Когда элиты более не способны сдерживать внеэлитные группы, они могут предпочесть предоставить этим группам право голоса, а не сталкиваться с перспективой политической нестабильности и восстания масс.

Упомянутые пути демократического урегулирования, возникающие в таких переходных процессах, вряд ли будут либеральными. Причина в том, что главные получатели выгод либеральной демократии (в отличие от электоральной демократии) – это ущемленные группы меньшинств, которые почти не имеют власти при любом из указанных путей урегулирования. Элиты хотят, прежде всего, защитить свои права собственности. А доминирующие внеэлитные группы – будем называть их «большинством» – хотят избирательных прав, чтобы выбирать политический курс по своему вкусу. Те этнические, религиозные, идеологические меньшинства, которые более всего выиграли бы от прекращения дискриминации, редко будут сидеть за столом переговоров. Политическая логика демократизации порождает электоральную, а не либеральную демократию. Подлинная загадка не в том, почему либеральная демократия столь редка, а в том, что она вообще существует.

В нескольких ситуациях эта печальная логика может развернуться в направлении, более благоприятном для либеральной демократии. Во-первых, в силу каких-то причин элита может желать гражданских прав в дополнение к правам собственности. Лендлорды и состоятельные купцы, которые одержали победу над королем в ходе британской Славной революции, старались защитить себя от короля и в области религии, и в области экономики. Они так же боялись, что Яков II навяжет им католицизм, как беспокоились насчет способности короны лишить их собственности посредством непомерных налогов. Таким образом, в Великобритании права собственности и гражданские права укоренились совместно. Британские либералы со временем почти перестали различать эти два набора прав, предполагая, что они – неотъемлемая часть одного процесса. Например, в знаменитом сочинении Т. Х. Маршалла «Гражданство и социальный класс» права собственности были включены в гражданские права⁹⁶.

РИС. 4.1. Классификация политических режимов

Южная Африка – совершенно иной случай, а продолжающееся и довольно невероятное присутствие либеральных принципов, видимо, обусловлено неким аналогичным набором обстоятельств. В момент перехода к демократии в 1994 г. правительство меньшинства имело намерение защитить не только права собственности белого населения, но и его гражданские права⁹⁷. Как и во время Славной революции, элиты имели общие с этим меньшинством «признаки идентичности» (identity markers), которые легко позволяли сделать их объектами дискриминации и заставляли особенно заботиться об обеспечении гражданских прав. (Грустно, но в Южной Африке либеральные принципы на протяжении ряда лет отступают. Наш список либеральных демократий с 2009 г. более не включает Южную Африку.)

Второй путь возникает, когда общество сравнительно однородно и выраженных расхождений по признакам идентичности нет. В этом случае нет четко выраженного меньшинства, которое большинство способно дискриминировать. Либеральная демократия и электоральная демократия становятся, по сути, неразличимыми. Япония и Южная Корея, пожалуй, удачно иллюстрируют эту модель.

Наконец, защитить либеральную демократию можно, если нет четко выраженного большинства и если ни одна легко различимая (identifiable) группа не может рассчитывать на безграничное пребывание у власти. Возникающие в повторяющейся игре стимулы⁹⁸ в таком случае могут поддерживать политическую атмосферу сдержанности и терпимости: каждая группа уважает права других, опасаясь того, что она тоже может стать когда-нибудь меньшинством.

Такие схемы сосуществования уязвимы по ряду причин. Успешные политические руководители способны формировать и поддерживать правящие коалиции большинства даже в случаях, когда общество разделено многочисленными, разнонаправленными (cross-cutting) расхождениями. Такие руководители не будут слишком заботиться о правах групп, не входящих в коалицию, даже когда со временем характер коалиции меняется. Хороший пример такой тактики дает турецкий руководитель Реджеп Тайип Эрдоган. Бывает и так, что руководители могут попросту переоценить сроки своего пребывания у власти. В этом случае они могут не заметить, что не за горами тот час, когда им, может быть, потребуется благожелательность (goodwill) сегодняшних оппозиционных групп.

Эти проблемы одинаково поражают развитые и развивающиеся страны. Либеральные демократии в континентальной Европе (по крайней мере, до завершения войны) были уязвимы отчасти и потому, что расхождения по признаку идентичности (на основе религии, этнического происхождения и языка) «соревновались» с чувствами причастности (affiliations) на основе дохода и класса. Фашисты и нацисты достигли успеха, потому что они смогли сформировать достаточно большие правящие альянсы, основанные на сконструированных нарративах идентичности, которые обвиняли и исключали «других» (иностранцев, евреев, цыган и «космополитов»). Но те проблемы, с которыми ныне сталкиваются развивающиеся страны, во многих отношениях гораздо серьезнее.

Политические минусы отсталости

На Западе либерализм развился и распространился до расширения рядов избирателей. К началу XIX в. ограничения исполнительной власти, верховенство права и свобода слова вполне утвердились в Великобритании. Демократия пришла позже, а сами либералы весьма сомневались насчет ее выгод. Известнейший теоретик классического либерализма, Джон Стюарт Милль, думал, что демократия требует определенного уровня общественной зрелости – той, которой Великобритания к тому времени лишь достигла (и которой не было в других странах наподобие России и Индии). Его, наряду с де Токвилем, тревожила «тирания большинства», которую могли принести выборы. Как объясняет Эдмунд Фосетт, либералы нехотя примирились с демократией в десятилетия, предшествующие Первой мировой войне. Они поддержали расширение избирательных прав, надеясь, что в ответ народные силы согласятся на «либерально обусловленные пределы власти народной воли»⁹⁹.

Большего отличия от развивающихся стран быть не может. В этих странах либералы редко бывают хозяевами положения, и до прихода демократии в деколонизирующихся странах не было традиции либерализма, о которой стоит упомянуть. (Индия, пожалуй, составляет исключение благодаря британскому влиянию на элиту этой страны.)

Во-вторых, силы индустриализации, которые продвигали либеральную демократию на Западе, гораздо слабее в сегодняшних развивающихся странах, как мы видели в данной главе ранее. Индустриализация была важна для демократии, поскольку она высвободила общественные силы, которые расшатали старый аристократический порядок. Но она также означала, что ключевыми разногласиями между элитой и прочими станут вопросы «хлеба насущного», связанные с оплатой, трудовыми правами, налогами и социальными гарантиями. Такие разногласия либеральная демократия была способна улаживать. Дело кончилось регулированием рынка труда и появлением социального государства. Со временем этим институциональным нововведениям предстояло изменить природу капитализма, но серьезной угрозы либеральным традициям они не создавали.

В развивающихся странах массовая политическая мобилизация обычно имела место в совершенно иных обстоятельствах. Она была результатом деколонизации или национально-освободительных войн, в которых главным расхождением был не класс, основанный на экономических интересах, а идентичность. Центральным пунктом политического процесса было сплочение нации в присутствии неявных или явных чужаков, против которых мобилизованные массы объединялись,– ими были колониальный противник, соседняя страна или этническая группа, будто бы преградившая путь национальной независимости.

С точки зрения политического процесса расхождения по признакам идентичности не являются примордиальными или независимо существующими: их можно углублять и на них можно влиять, стимулируя политическую мобилизацию, основанную на этнической, языковой и религиозной принадлежности. Исторические разногласия и культурное многообразие обеспечивают ловких политиков сырьем для формирования большинства на выборах. Популизм этого вида – правый популизм – имеет одно важное отличие от левого популизма, для которого главное – расхождения по признакам дохода и класса. «Левые» популисты обещают принять меры (повышение доходов или перераспределение), нацеленные на преодоление этих расхождений, которые и вдыхают в них жизнь. С другой стороны, нахождение у власти «правых» популистов зависит от продолжения существования – и углубления – расхождений по признакам идентичности. Итак, в отличие от левого популизма правый популизм напрямую блокирует возникновение либеральной демократии.

Политический процесс, основанный на идентичности, иногда способен породить стабильные механизмы, обычно временные, в которых при отсутствии явного большинства каждая этническая или языковая группа способна сохранять за собой права. До 1975 г. ливанская консоциативная демократия (consociational democracy)¹⁰⁰ была тому классическим примером¹⁰¹. Но как только основные политические расхождения будут основаны на идентичности, политический баланс станет хрупким. Его смогут легко нарушить демографические изменения или оппортунистические политики (что впоследствии действительно произошло в Ливане в результате притока палестинцев из Иордании и последующей гражданской войны).

Верно, конечно, что по определению развивающиеся страны по-прежнему бедны и что им, возможно, все еще предстоит пройти через те структурные перестройки, которые претерпели сегодняшние богатые страны в XIX в. и начале XX в. Правда и то, что те из них, что успешно провели индустриализацию, в итоге стали либеральными демократиями. Рассмотрим Южную Корею или Тайвань. В обоих случаях индустриализация создала значительный по размеру рабочий класс, который, в свою очередь, играл важную роль в процессе демократизации. Еще более впечатляет пример Маврикия, который является этнически разделенной страной, но остается либеральной демократией. Как и в случае Швейцарии, представляется, что серьезные расхождения по признакам идентичности не обязательно непреодолимо препятствуют либеральной демократии. Но, видимо, индустриализация – и особенно создание сильного рабочего движения – существенно помогает обеспечить пространство либеральному политическому процессу и подавить политическую борьбу на поле идентичности.

Издержки диктатуры

Упадок демократии наносит явный ущерб правам человека и гражданским свободам. Кроме того, он наносит не столь очевидный ущерб и работе экономики.

Взаимосвязь между политической жизнью отдельной страны и ее экономическими перспективами – один из самых принципиальных (и наиболее изучаемых) вопросов во всей социальной науке. Что лучше для экономического роста: твердая направляющая рука, не подверженная давлению политической конкуренции, или множество конкурирующих интересов, которые открывают дорогу новым идеям и новым политическим игрокам? Восточноазиатские примеры (Южная Корея, Тайвань и Китай), по-видимому, намекают на первый вариант. Но как в таком случае объяснить тот факт, что почти все богатые страны – за исключением тех, что обязаны своим богатствам одним лишь природным ресурсам,– являются демократическими? Должна ли политическая открытость предшествовать экономическому росту, а не следовать за ним?

Когда мы рассматриваем системно организованные исторические факты, а не отдельные примеры, то обнаруживаем, что авторитаризм мало помогает экономическому росту. На каждую авторитарную страну, которой удалось расти быстро, найдется несколько, которые хромали на обе ноги. На каждого Ли Куан Ю из Сингапура найдется много тех, кто напоминает Мобуту Сесе Секо из Демократической Республики Конго. Демократии опережают диктатуры по долгосрочному экономическому росту, а также в нескольких других важных аспектах. Они предоставляют гораздо большую экономическую стабильность, если смотреть на амплитуду экономического цикла. Они лучше приспосабливаются к внешнеэкономическим шокам (таким, как ухудшения условий торговли или внезапные остановки притока капитала). Они больше инвестируют в здравоохранение и образование, а также в человеческий капитал. При этом они обеспечивают более справедливое устройство общества.

Напротив, авторитарные режимы в конечном итоге порождают экономики, которые столь же уязвимы, как и соответствующие политические системы. Их экономическая мощь (при наличии таковой) опирается на силу отдельных ведущих компаний или на благоприятные, но временные обстоятельства. Они не могут претендовать на продолжение инновационного процесса или на общемировое экономическое лидерство.

Китай на первый взгляд кажется исключением. С конца 1970‐х гг., по окончании разрушительных экспериментов Мао, Китай чрезвычайно преуспел, показывая беспрецедентные темпы роста экономики. Хотя принятие решений на местном уровне частично демократизировано, Коммунистическая партия Китая удерживает плотный контроль над политической жизнью страны, а права человека часто нарушаются. Но Китай, кроме того, остается сравнительно бедной страной. Его будущий экономический прогресс в немалой мере зависит от того, удастся ли ему открыть свою политическую систему для конкуренции (во многом аналогично тому, как он уже открыл свою экономику). Без такой трансформации, в отсутствие укоренившихся механизмов выражения мнений (voicing) и структурирования инакомыслия, в итоге возникнут такие конфликты, которые превзойдут репрессивный потенциал режима. Пострадают и политическая стабильность, и экономический рост.

Но все же и Россия, и Китай являются крупными и сильными экономиками. Их пример способен повлиять на руководителей других стран – побудить их считать, что можно претендовать на экономическое доминирование, одновременно зажимая внутреннюю политическую оппозицию.

Рассмотрим Турцию, набирающую влияние региональную экономическую державу Ближнего и Среднего Востока. До недавнего времени казалось, что она призвана стать единственной мусульманской демократией данного региона мира. Реджеп Тайип Эрдоган, в период своего первого срока пребывания в должности премьер-министра, ослабил некоторые ограничения прав курдских меньшинств и дал ход реформам, которые приводили правовую систему страны в соответствие с европейскими нормами.

Однако с конца 2000‐х гг. Эрдоган и его союзники запустили почти открытую кампанию запугивания своих оппонентов и укрепления государственного контроля над средствами массовой информации и общественными институтами. В самом начале они заключили в тюрьму сотни армейских офицеров, работников высшей школы и журналистов по сфабрикованным обвинениям в разжигании террора и подготовке заговоров. Как только Эрдоган порвал с бывшими союзниками, последователями Фетхуллаха Гюлена, охота на ведьм переключилась на последних, особенно после неудавшегося переворота в июле 2016 г. Уволили более сотни тысяч работников бюджетной сферы, а страна стала крупнейшим в мире тюремщиком для журналистов. Это быстрое сползание в авторитаризм нанесло огромный ущерб перспективам турецкой экономики. Оно заметно снижает качество политических решений и подрывает притязание Турции на важную роль в мировой экономике.

Внешним наблюдателям и финансовым рынкам не всегда удается воспринять такие изменения в политике. Турция по-прежнему получала рукоплескания от западных специалистов и аналитиков формирующихся рынков еще долгое время после того, как стало ясно, что ее политическая жизнь повернула в крайне нежелательном направлении.

Опыт Бразилии дает совершенно иной пример. Бразильская валюта упала с середины 2014 г. гораздо значительнее в сравнении с большинством других формирующихся рынков – во многом из-за раскрытия крупного коррупционного скандала. Тамошние прокуроры раскрыли масштабную схему откатов, завязанную на государственной нефтяной компании Petrobras и включавшую топ-менеджеров, парламентариев и государственных чиновников. Итак, испуг на финансовых рынках может показаться естественным.

Но о чем мы узнали после возникновения коррупционного скандала? Об удивительной силе, а не слабости правовых и демократических институтов Бразилии. Прокурор и судья по данному делу имели возможность выполнить свои обязанности, несмотря на естественное стремление правительства Дилмы Русеф замять расследование. При этом, по всей видимости, рассмотрение идет в соответствии с надлежащей судебной процедурой и не используется оппонентами правительства в политических целях. Делом занималась не только судебная власть: согласованно работало большое число организаций, включая федеральную полицию и министерство финансов. Ведущие бизнесмены и политики были заключены в тюрьму, включая бывшего казначея правящей Рабочей партии.

Финансовые рынки должны вглядываться в будущее, а не в прошлое. Надлежащее сравнение бразильского опыта с опытом других стран с формирующимися рынками, где проблема коррупции не менее остра, если к чему и приведет, так это к укреплению позиций Бразилии.

Вернемся в Турцию. В этой стране коррупция затрагивает более высокие круги, чем в Бразилии, и распространена шире. Утечки телефонных разговоров прямо подразумевали участие Эрдогана и его семьи, а также нескольких министров в чрезвычайно высокодоходной коррупционной структуре, центром которой является торговля с Ираном и строительные контракты. Ни для кого не секрет, что государственные закупки долгое время использовались для обогащения политиков и «своих людей» из бизнеса. Но те офицеры полиции, которые вели антикоррупционное расследование против Эрдогана, сегодня сидят в тюрьме. Те средства массовой информации, которые поддержали данное расследование, были закрыты и взяты под контроль государства. Эрдоган утверждал, что упомянутые офицеры полиции – приверженцы Гюлена и что расследование было политически ангажировано и нацелено на смещение Эрдогана. Оба заявления, скорее всего, справедливы. Но справедливость любого из них не оправдывает вопиющее беззаконие, с которым правительство обрушилось на обвинения в коррупции.

Турецкие институты погружаются в трясину, которая чрезвычайно затруднит восстановление экономики. Бразильские политические институты, с другой стороны, станут сильнее, хотя эта страна в краткосрочном плане понесла большие экономические издержки.

Ведет ли экономическое развитие к благополучию в политической жизни?

А что насчет влияния в другом направлении – от экономических вопросов к политической жизни?

В 2010 г. перед самой «арабской весной» Организация объединенных наций опубликовала двадцатый по счету «Доклад о человеческом развитии» (содержащий индекс человеческого развития). В нем, возможно, более всего удивляли блестящие показатели мусульманских стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока. Если рассмотреть повышение индекса человеческого развития на протяжении предшествующих 40 лет, 6‐е место среди 135 стран занял Тунис, который опередил Малайзию, Гонконг, Мексику и Индию. Не слишком отставал Египет, занявший 14‐е место.

Индекс человеческого развития (ИЧР) – показатель, который отражает как достижения в сфере здравоохранения и образования, так и экономический рост. Египет и (особенно) Тунис достаточно успешно вели дела с точки зрения роста, но по-настоящему блистали достижениями в указанных областях. Ожидаемая продолжительность жизни в Тунисе достигла 74 лет и потеснила показатели Венгрии и Эстонии – стран, которые богаче более чем в два раза. Примерно 69% детей в Египте посещали школы. Эта цифра соответствует показателю для Малайзии, которая гораздо богаче. Ясно, что эти страны справлялись с социальным обеспечением и предоставлением широкого доступа к выгодам экономического роста.

Но в итоге это оказалось неважным. Тунисцы и египтяне были, если переиначить слова Говарда Била¹⁰², злы как черти на свои правительства и не собирались больше это терпеть. Если в ту пору Зин аль-Абидин Бен Али в Тунисе или Хосни Мубарак в Египте надеялись на политическую популярность в качестве награды за экономические приобретения, они, должно быть, горько разочаровались.

Значит, один из уроков того памятного арабам года состоит в том, что благополучие в экономических вопросах не всегда означает благополучие в политической жизни: они могут расходиться на ощутимое время. Верно, что богатые страны планеты почти все являются демократиями. Но демократический политический процесс не является ни необходимым, ни достаточным условием экономического развития за период в несколько десятилетий.

Несмотря на зафиксированные ими экономические успехи, Тунис, Египет и многие другие страны Ближнего и Среднего Востока оставались авторитарными, управляемыми узкой группой «своих» в условиях расцвета коррупции, клиентелизма¹⁰³ и непотизма. При рассмотрении политических свобод и коррупции эти страны занимают совершенно не те места, на которых они находятся по индикаторам развития. В Тунисе, как сообщала организация Freedom House перед «жасминовой» революцией, «власти продолжали преследовать, арестовывать и заключать в тюрьмы журналистов и блогеров, правозащитников и политических оппонентов правительства»¹⁰⁴. Египетское правительство заняло 111‐е место из 180 стран в исследовании коррупции организации Transparency International за 2009 г. И конечно же, верно обратное: Индия стала демократической с момента независимости в 1947 г. и все же не распрощалась со своим низким «индусским темпом роста» до начала 1980‐х гг.

Второй урок состоит в том, что быстрый экономический рост сам по себе не приносит политической стабильности, если при этом политическим институтам не дают развиться и созреть. На самом деле экономический рост сам по себе порождает социальную и экономическую мобилизацию¹⁰⁵ – фундаментальный источник политической нестабильности.

Как высказался покойный политолог Сэмюэл Хантингтон более 40 лет назад, «социальные и экономические изменения – урбанизация, распространение грамотности и образования, индустриализация, умножение средств массовой коммуникации – расширяют горизонты политического сознания, умножают политические требования, увеличивают число участников политической жизни»¹⁰⁶. Теперь добавим в это уравнение социальные сети (такие, как Twitter и Facebook) – и те дестабилизирующие силы, которые приведены в движение быстрыми экономическими переменами, могут стать неодолимыми. Эти силы наибольшую мощь набирают тогда, когда нарастает несоответствие между социальной мобилизацией и качеством политических институтов. Зрелые политические институты той или иной страны реагируют на требования снизу, обеспечивая им признание, отклик и политическое представительство. Будучи недостаточно развитыми, они отгораживаются от указанных требований в надежде на то, что последние исчезнут – или будут искуплены экономическими улучшениями.

События на Ближнем и Среднем Востоке в полной мере демонстрируют хрупкость второй модели. Протестующие в Тунисе и Каире участвовали в демонстрациях не из-за отсутствия экономических перспектив и не в силу плохого социального обеспечения. Они митинговали против политического режима, который воспринимался ими как ограниченный во взглядах, самовластный и коррумпированный и который не давал им адекватной возможности выражать свое мнение.

Политический режим, способный улаживать такого рода проблемы, не обязательно является демократическим в западном смысле слова. Можно представить себе гибкие (responsive) политические системы, которые не предполагают свободных выборов и конкуренции между политическими партиями. Некоторые укажут на Оман или Сингапур как на примеры авторитарных режимов, которые проявляют жизнеспособность перед лицом быстрых экономических перемен. Пожалуй, да. Но единственная разновидность политической системы, которая достойно зарекомендовала себя в долгосрочном плане,– та из них, которая связана с западными демократиями.

Это возвращает нас обратно в Китай. На пике египетских протестов китайские пользователи интернета, набиравшие в поисковиках слова «Египет» или «Каир», получали в ответ сообщения о том, что соответствий не найдено.

Очевидно, китайское правительство не хотело, чтобы его граждане разузнали про египетские протесты и усвоили себе ложную идею. Китайские руководители, постоянно храня в памяти события на площади Тяньаньмэнь в 1989 г., стремились не повторять их.

Китай – не Тунис и не Египет, конечно же. Китайское правительство экспериментировало с местной демократией и усердно пыталось сокрушить коррупцию. Но даже при этом выражать несогласие за последнее десятилетие стали шире. В 2005 г. имело место 87 тыс. случаев того, что правительство называет «внезапными массовыми происшествиями». В последующем правительство не публиковало такую статистику. Это наводит на мысль о том, что с тех пор число случаев увеличилось. Диссиденты, подвергаясь риску, посягают на верховенство Коммунистической партии. Китайское руководство ставит на то, что быстрое повышение уровня жизни и улучшение возможностей занятости будут сдерживать закипающую общественно-политическую напряженность. Вот почему оно так стремится поддерживать высокие темпы экономического роста, а также общественные и частные инвестиции посредством кредита.

Но «арабская весна» отправила отрезвляющий сигнал Китаю и другим авторитарным режимам по всему миру: не рассчитывайте вечно удержаться у власти за счет экономического прогресса.

Заменители классической либеральной политики?

Те процессы, которые я обсуждал в данной главе, и реалия преждевременной деиндустриализации в особенности, делают довольно тусклыми перспективы либеральной демократии в развивающихся странах. Возможны ли альтернативные пути к либеральной демократии, которые не опираются на массовую индустриализацию или на предшествующее знакомство с либерализмом? Возможно, сегодняшние развивающиеся страны по-прежнему могут ее достичь, хотя по необходимости выберут иную дорогу.

Позвольте мне провести аналогию с экономическим реформированием. До сих пор актуальна проницательная догадка Александра Гершенкрона, согласно которой отстающие страны будут вынуждены опираться на институты, довольно непохожие на те, что успешно работали в странах-первопроходцах индустриализации. Эта догадка до сих пор раз за разом подтверждается в развивающихся странах. «Чудеса» экономического роста происходили не там, где творцы экономической политики рабски копировали у Запада институциональные механизмы и конкретные меры, а там, где они мастерили новые механизмы, более подходящие для их условий. Китай овладел этим искусством, но то же самое в равной мере относится к Южной Корее, Тайваню и Маврикию – странам, где на первых порах преобладали нестандартные стратегии развития. Как мы уже неоднократно видели до сих пор, рыночная экономика допускает широкое разнообразие вариантов институционального устройства.

Нет ли подобного варианта в случае политической реформы? Может ли нечто, что выглядит наподобие либеральной демократии (равенство перед законом), быть достигнуто без институтов западного образца? Без независимой судебной системы, например, или отделения церкви от государства?

Рассмотрим систему Ливана в том виде, как она функционировала до гражданской войны 1975 г. Тот режим, который был создан в 1943 г. заключением общенационального пакта между мусульманскими и христианскими общинами, выглядел в отдельных аспектах антитезой либеральному режиму. Религиозные различия не игнорировались: напротив, режим явным образом распределял государственные должности между религиозными деноминациями. Если взять верхушку, пост президента отдавали христианину-марониту, пост премьер-министра – мусульманину-сунниту, пост спикера – мусульманину-шииту. Этот принцип распространялся и на другие, более низкие государственные должности. Пока система была устойчива, страну рассматривали как образцовую демократию в регионе, которому мучительно не хватает либерального политического процесса. Политологи включали страну, наряду с Австрией и Швейцарией, в число либеральных демократий планеты¹⁰⁷. Механизм был нелиберальным, но он приносил либеральный результат.

Одна из важных причин, по которым развивающимся странам трудно сохранять либеральные режимы, состоит в том, что им недостает органов сдерживания. Избранные правительства могут делать что им угодно, а если на их пути встают суды или СМИ, им нетрудно повлиять и на них. Пол Коллиер высказал мнение, что имеется один важный (и влиятельный) институт, который зачастую способен восполнить эту нехватку, – вооруженные силы. Как утверждает Колье, вооруженные силы зачастую являются единственным специально обученным меритократическим институтом, которому свойствен esprit de corps и который ставит во главу угла интересы страны в целом, а не конкретной этнической или религиозной группы. Возможно, они могут выступать в качестве института сдерживания для избранных правительств в тех странах, где судебная система не справляется со своими задачами¹⁰⁸.

Такой механизм, конечно же, представляет собой в лучшем случае палку о двух концах. Плюсы и минусы легко наблюдать в Турции. С одной стороны, армия, пока была влиятельной, действительно не позволяла доминировать политическим группировкам религиозных сектантов. Она реально способствовала соблюдению процессуальных норм и верховенству права, причем в ущерб своим интересам, отказавшись от незаконных мер, когда те же самые правовые инструменты были использованы против нее в череде судебных фарсов. В то же самое время армии была свойственна собственная идеология нетерпимости: для ревностных мусульман и курдских националистов Турецкая Республика едва ли была либеральной. А частое вмешательство военных в политический процесс помешало долгосрочному становлению политических партий и развитию политической культуры компромисса и сдержанности.

В качестве третьего примера рассмотрим будущее направление возможного развития политического режима в Китае. Может ли случиться, что эта страна постепенно перейдет к более либеральному режиму, одновременно сохраняя монополию Коммунистической партии? Можно вообразить нечто вроде большого Сингапура, в котором политическая конкуренция происходит в рамках господствующей политической партии, а судебные учреждения действенно обеспечивают верховенство права. Можно придумать много причин, по которым такой режим будет, вероятно, слабо соответствовать тем нормам либеральной демократии, к которым мы привыкли на Западе. Но полученный результат, как и в случае китайской не до конца рыночной экономики, может оказаться лучшим, чем наиболее вероятная альтернатива.

В-четвертых, рассмотрим средства массовой информации. Мы привыкли думать о свободной прессе как о непременном условии либеральной демократии. Но что, если основная масса ведущих СМИ, как во многих развивающихся и некоторых развитых странах, финансируется и контролируется коммерческими интересами, которым мало дела до честного и сбалансированного освещения событий и мнений? Что, если скандальное издание разыгрывает и усугубляет расхождения по признакам идентичности, чтобы максимально расширить круг читателей? Обычный ответ на такие вопросы – призвать к усилению конкуренции на рынках СМИ. Но в реальном мире нет гарантий, что это решит проблему. Нельзя отметать ту возможность, что более решительное, чем принято на Западе, регулирование СМИ могло бы иногда приводить к более удачному итогу.

Как я неоднократно повторял, институты поддержания рынка могут принимать разнообразные институциональные формы. Нам не следует быть «институциональными пуристами». Указанные соображения заставляют меня думать, что то же самое, возможно, верно и для институтов поддержания либеральной демократии. Возможно, либерализм допускает разнообразные институциональные формы. Спешу добавить, что в этом соображении я уверен значительно меньше, чем в своей первоначальной аргументации из области экономики. Я, конечно, хотел бы увидеть больше примеров нестандартных либеральных демократий, прежде чем всерьез продвигать эту идею. Но чтобы сохранить оптимизм относительно перспектив либеральной демократии, нам нужно по крайней мере допускать мысль о том, что в этом присутствует доля истины.

Глава 5
Экономисты и их модели

ЭКОНОМИСТЫ играли важную роль в создании того мира, в котором мы живем. Они обеспечили интеллектуальные конструкции, трактовки и обоснования тех механизмов, которые лежат в основе либерального (или неолиберального, если угодно) международного экономического порядка нескольких последних десятилетий. Примут ли они участие в его разрушении? И не помогут ли перестроить его, тем самым спасая его от свойственных ему крайностей и противоречий?

Экономика как наука способна быть необычайно мощной и полезной. Но в руках практических специалистов она часто сбивается с курса, как произошло, когда она подготовила почву для глобального финансового кризиса и протолкнула нежизнеспособную, нездоровую модель глобализации. Где мы сбились с курса? Почему, если взять одну ощутимую проблему из обсуждаемых здесь, экономисты столь пренебрегали распределительными последствиями торговых соглашений? Последствиями, которые весьма хорошо предсказывали их собственные модели?

Виноваты гордыня, чрезмерная самоуверенность и неискушенность в политической жизни. Но, может быть, самый удивительный ответ, предлагаемый здесь, состоит в том, что экономисты зачастую не хранят верность своей науке и полученной подготовке. Экономисты часто забывают, особенно в публичных дискуссиях, что экономика как наука – не набор заранее предрешенных выводов или предписаний конкретных мер, а весьма конкретная дисциплина, которая не дает универсальных ответов¹⁰⁹. В экономической науке практически нет вопроса, на который нельзя ответить: «Всякое бывает». (Конечно, сила экономической науки в том, что мы обычно способны точно сказать, от чего зависит ответ.) Многие затруднения, в которые попадают экономисты, как показывает эта глава, обусловлены не тем, что отношение к ней чрезмерно серьезное,– напротив, оно недостаточно серьезное.

Экономисты часто втягиваются в публичные дискуссии в силу общественной значимости своей работы, но они редко в полной мере отдают себе отчет в своей ответственности перед обществом. Должны ли они вуалировать свои ответы, если беспокоятся о том, что их словами неправомерно воспользуются лоббистские группировки? Если какой-нибудь диктаторский сынок просит их помочь экономике его страны, должны ли они соглашаться? Должны ли они просто-напросто говорить: «Не знаю», если их наука не накопила достаточно данных, и позволить другим – тем, кто даже хуже понимает проблему,– взять под контроль общественную дискуссию? Если экономисты хотят расширить участие в общественной жизни, им придется уделять больше внимания этим и другим вопросам, обсуждаемым в нескольких следующих главах.

Нобелевский конфуз?

Когда в 2013 г. Нобелевскую премию по экономике (в официальной формулировке – Премия Шведского государственного банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля) получили Юджин Фама и Роберт Шиллер наряду с Ларсом Петером Хансеном, многие были озадачены этим выбором. И Фама, и Шиллер – выдающиеся и весьма уважаемые ученые, так что вопросы вызвал не их профессионализм. Странным показалось то, что Нобелевский комитет выбрал их совместно.

Эти два экономиста, по-видимому, придерживаются диаметрально противоположных взглядов на то, как работают финансовые рынки. Фама, экономист из Чикагского университета, отец «гипотезы эффективного рынка»,– теории о том, что цены активов отражают всю общедоступную информацию, откуда следует, что невозможно систематически обгонять рынок. Между тем Шиллер, экономист из Йельского университета, значительную часть своей профессиональной деятельности посвятил тому, чтобы показать, что финансовые рынки плохо работают: они чрезмерно реагируют на внешние воздействия, на них возникают «пузыри» (устойчивые повышения цен активов, которые не объяснимы фундаментальными факторами), их зачастую приводят в движение «поведенческие», а не рациональные факторы. Могли ли быть правы оба? Может быть, Нобелевский комитет просто перестраховывался?

Мы не можем прочитать мысли жюри, но его выбор высветил одну из главных особенностей экономики – из числа ключевых отличий между ней и естественными науками. Экономисты рассматривают человеческое поведение, которое зависит от совокупности социальных и институциональных факторов. Эта совокупность, в свою очередь, намеренно или ненамеренно создана поведением человека. Из этого следует, что утверждения в экономической науке обычно конкретно обусловлены (context specific), а не универсальны. В лучшем (и самом полезном) случае экономические теории рисуют четкие причинные связи от конкретного набора конкретно обусловленных (contextual) предположений к предсказанным результатам.

Итак, финансовые рынки иногда ведут себя как в теории Фамы, а иногда – как в теории Шиллера. Ценность теорий одного и другого в том, что они учат нас понимать, какого рода поведения финансовых рынков следует ожидать в конкретных условиях. В идеальном случае они также помогают выбрать, какую модель следует использовать при определенном стечении обстоятельств, хотя это случается слишком редко, как мы увидим ниже. (Весьма кстати эту премию дали третьему лауреату, Ларсу Петеру Хансену, который получил ее за изобретение статистических методов проверки того, ведут ли рынки себя полностью рационально.)

То, что верно для финансовой теории, верно и для других областей экономики. Специалисты по экономике труда рассматривают не только то, как профсоюзы способны исказить работу рынков, но и то, как они при определенных условиях способны повысить производительность. Специалисты по международной торговле изучают, каким образом глобализация способна, в зависимости от ситуации, как сократить, так и увеличить неравенство в отдельных странах и между ними. Специалисты по открытой макроэкономике рассматривают условия, при которых международные финансы способны укрепить и ослабить устойчивость экономик отдельных стран. Специалисты по экономике развития изучают условия, при которых иностранная помощь помогает и не помогает снизить уровень бедности. Экономическая подготовка требует изучения не только функционирования, но и провалов рынка и неисчислимых возможностей государства помочь рынкам работать лучше.

Когда экономисты неверно ведут себя

Гибкий характер экономической науки (конкретная обусловленность ее выводов) является и силой, и слабостью. Минусы были хорошо видны в период накопления предпосылок для мирового финансового кризиса и после него. Когда мировая экономика падала с края обрыва, критики экономической профессии справедливо поднимали вопросы насчет ее причастности к кризису. Ранее именно экономисты узаконили и популяризировали точку зрения, согласно которой отсутствие финансового регулирования было благотворным для общества. До того, как дошло до «опасностей чрезмерного государственного регулирования», они высказывались почти единодушно. Их профессиональная компетентность – или то, что в то время воспринимали как таковую,– обеспечила им привилегированное положение законодателей мнений и доступ в коридоры власти. Очень немногие из них предупреждали о грядущем кризисе (Роберт Шиллер был одной из таких «кассандр»). Дело, может быть, даже хуже: экономистам не сумели помочь вывести мировую экономику из возникших неурядиц. Мнения экономистов по денежно-кредитным, налогово-бюджетным и регуляторным средствам долгосрочного восстановления и роста никак не сходились между собой.

Многие неспециалисты сделали вывод, что экономической науке требуется большая встряска. Сожгите учебники и напишите их заново с чистого листа, говорили они.

Парадокс состоит в том, что макроэкономика и теория финансов не были лишены инструментов, необходимых для понимания того, как кризис возник и развивался. На самом деле, без обращения к инструментарию экономиста мы не сможем даже начать осмысление кризиса. Какова, например, связь между решением Китая накапливать значительные объемы иностранных резервов и принятием чрезмерного риска ипотечным кредитором из Калифорнии? Невозможно распутать такие взаимосвязи, не опираясь на элементы поведенческой экономики, теории агентских отношений, информационной экономики и экономики мирового хозяйства. Научная литература наполнена моделями финансовых пузырей, асимметричной информации, искажений стимулов, самосбывающихся кризисных ожиданий и системного риска. Практически всё, что нужно для объяснения кризиса и его последствий, было в исследовательских журналах! Но в годы непосредственно перед кризисом многие экономисты принижали выводы из этих моделей, предпочитая модели эффективных и саморегулирующихся рынков. Следствием стал недостаточный государственный надзор над финансовыми рынками. Фамы было слишком много, а Шиллера не хватало.

«Экономика, – сказал однажды Кейнс, – наука о том, как мыслить моделями, соединенная с искусством выбора подходящих моделей». Именно этого искусства в данном случае не хватало. Экономисты (и те, кто слушает их) стали излишне уверены в своих излюбленных на то время моделях: рынки функционируют эффективно, финансовая инновация передает риск тем, кто более всего способен нести его, саморегуляция работает лучше всего, а государственное вмешательство неэффективно и вредно. Они забыли о наличии многих других моделей, уводящих в совершенно иных направлениях. Гордыня приводит к зашоренности. Наука этих людей была превосходна – им не хватало искусности и понимания жизни общества.

Экономисты и общественность

Неспециалисты склонны думать об экономике как о дисциплине, которая идолопоклонствует рынкам и узкой концепции эффективности (распределения ресурсов) в ущерб этическим и социальным соображениям. Если вы слушаете единственный курс по экономике (обычный вводный курс) или вы журналист и просите экономиста оперативно высказаться по вопросу экономической политики, именно с этим вы и столкнетесь. Но прослушайте немного больше экономических курсов или потратьте какое-то время на посещение исследовательских семинаров, и перед вами предстанет другая картина.

Экономистов обвиняют в идейной узости, потому что они ведут себя как собственные наихудшие враги тогда, когда дело доходит до применения их теорий в реальном мире. Они не рассказывают про весь арсенал подходов, предлагаемых их дисциплиной. Вместо этого они выказывают излишнюю уверенность в конкретных средствах – зачастую в тех, которые более всего соответствуют их личным убеждениям.

В своей книге «Парадокс глобализации» я рассматриваю следующий мысленный эксперимент. Допустим, журналист звонит профессору экономики, чтобы узнать, считает ли тот удачной идеей свободную торговлю со страной X или Y. Можно быть вполне уверенным, что экономист, подобно подавляющему большинству представителей своей профессии, весьма охотно поддержит свободную торговлю¹¹⁰.

Теперь допустим, что тот же репортер идет под видом студента или аспиранта к тому же профессору на исследовательский семинар по теории международной торговли. Допустим, он ставит тот же самый вопрос: хороша ли свободная торговля? Сомневаюсь, что на этот раз ответ будет столь же быстрым и столь же лаконичным. На самом деле профессор будет, вероятно, весьма озадачен этим вопросом. «Что значит „хороша“? – спросит он.– И для кого она хороша?»

Затем профессор, скорее всего, пустится в длинное и утомительное объяснение, которое в конечном итоге завершится весьма осторожным утверждением: «Итак, если выполняется только что описанный мною длинный список условий и если предположить, что мы способны облагать налогом тех, кто выиграл, для восполнения потерь проигравших, более свободная торговля имеет потенциал для увеличения благосостояния каждого». Профессор, будучи настроенный на разговор, мог добавить, что воздействие свободной торговли на темп роста той или иной экономики не ясен в любом случае и зависит от совершенно иного набора условий.

Прямое и безоговорочное утверждение о выгодах свободной торговли теперь стало формулировкой, увешанной всевозможными «если» и «но». Странное дело: то знание, которым профессор охотно и горделиво оделяет своих студентов и аспирантов, считается неподходящим (или опасным) для широкой общественности. Это особенно верно, если говорить о воздействии торговли на распределение дохода. Данный вопрос экономисты тщательно и весьма обстоятельно разработали в своих теоретических исследованиях, но при этом не склонны обсуждать его публично.

Экономисты не обращают внимания на последствия, к которым приводит нынешний характер изложения их теорий во вводных курсах. Однажды двое коллег из Гарварда пригласили меня посетить их курс по глобализации. «Я должен сказать вам,– заранее предупредил меня один из них,– что эта публика очень даже поддерживает глобализацию». Ранее, на самом первом занятии, он спросил своих слушателей, сколько из них предпочитают свободную торговлю ограничениям импорта. Хотя дело было до того, как слушателям рассказали о «чудесах» сравнительного преимущества, утвердительно ответили более 90%.

Мы знаем, что, когда тот же самый вопрос задают в настоящих социологических опросах с репрезентативными выборками (когда опрашивают не одних лишь студентов Гарварда), результат совершенно иной. В США респонденты предпочитают торговые ограничения с перевесом 2: 1. Но доля утвердительно ответивших студентов Гарварда не столь уж удивляет. Высококвалифицированные и более образованные респонденты склонны поддерживать свободу торговли значительно больше, чем «синие воротнички» (рабочие). Возможно, гарвардские студенты в тот момент просто-напросто голосовали, мысленно представляя себе свои собственные (будущие) кошельки.

Или же, не исключено, они не понимали, как на самом деле воздействует торговля. Когда я встретился с ними, я задал им тот же самый вопрос, но в иной форме, обращая особое внимание на распределительные последствия торговли. На этот раз единодушная поддержка свободной торговли испарилась – и даже быстрее, чем я ожидал.

Я начал занятие, спросив студентов, позволят ли они мне произвести один конкретный магический эксперимент. Я выбрал двух добровольцев, Николаса и Джона, и сказал им, что обладаю способностью сделать так, что 200 долларов исчезнут с банковского счета Николаса (оп!), но при этом добавлю 300 долларов на счет Джона. Это достижение в области «социальной инженерии» (переустройства общества) сделает слушателей курса, если брать в целом, богаче на 100 долларов. Позволят ли они мне произвести такой магический трюк?

«За» проголосовало ничтожное меньшинство. Многие колебались. Даже большее число не согласилось на это.

Ясно, что слушатели не хотели мириться со значительным перераспределением дохода, даже если в результате экономический пирог вырастет. Но почему же, спросил я, почти каждый из них безотчетно предпочитает свободную торговлю, которая подразумевает аналогичное (скорее всего, даже большее на деле) перераспределение от проигравших к получателям выгод? Они оказались ошеломлены.

Предположим, сказал я далее, что Николас и Джон владеют двумя малыми фирмами, конкурирующими друг с другом. Предположим, что Джон стал богаче на 300 долларов, поскольку усерднее работал, больше сберегал и инвестировал и создал лучшую продукцию, вынудив Николаса выйти из бизнеса и причинив ему убытки в 200 долларов. Сколько студентов теперь одобряют случившееся? На этот раз подавляющее большинство одобряло – по сути, все (не считая самого Николаса).

Я выдвинул другие гипотетические предположения, теперь непосредственно связанные с международной торговлей. Допустим, Джон вынудил Николаса выйти из бизнеса, импортируя высококачественные комплектующие из Германии? Перемещая производство в Китай, где трудовые права не слишком защищены? Используя детский труд в Индонезии? Поддержка падала при переходе к каждой очередной альтернативе.

Но что насчет технической инновации, которая, подобно торговле, зачастую наносит урон части населения? В данном случае лишь немногие студенты оправдывали противодействие техническому прогрессу. Запрет электрической лампочки из-за того, что производители свечей потеряют работу, почти каждому представлялся глупой идеей.

Итак, студенты не всегда были против перераспределения. Они были против определенных его видов. Подобно большинству из нас, их беспокоило честное ведение дел (procedural fairness).

Чтобы вынести суждение о результатах перераспределения, нам нужно знать обстоятельства, которые его вызвали. Мы не завидуем миллиардам Билла Гейтса или Уоррена Баффетта, даже если некоторые их конкуренты пострадали по ходу дела (предположительно, потому что они и их конкуренты работали в соответствии с одинаковыми базовыми правилами и сталкивались с почти одинаковыми возможностями и препятствиями). Мы бы думали по-другому, если бы Гейтс и Баффетт обогатились не благодаря трудам и талантам, а за счет обмана, нарушения трудовых прав, разрушения природной среды или использования государственных субсидий за рубежом. Если мы не миримся с перераспределением, которое нарушает общепринятые нормы поведения внутри страны, почему мы должны соглашаться с ним лишь из-за того, что оно включает в себя межгосударственные сделки?

Аналогично, когда мы ожидаем, что перераспределительные последствия в долгосрочном плане сгладятся, так что положение каждого в итоге улучшится, мы, скорее всего, не заметим «перетасовку» доходов. Вот ключевая причина, по которой мы считаем, что технический прогресс должен идти своим чередом, несмотря на краткосрочные неблагоприятные последствия для отдельных лиц. Когда, с другой стороны, силы торговли раз за разом бьют по одним и тем же (менее образованным, «синим воротничкам»), мы можем не столь жизнерадостно воспринять глобализацию.

Слишком многие экономисты невосприимчивы к таким различиям. Они склонны приписывать обеспокоенность глобализацией соображениям грубого протекционизма или невежеству, даже когда речь действительно идет об этических проблемах. Отмахиваясь от того, что международная торговля иногда (не всегда, конечно) приводит к перераспределению при обстоятельствах, которые внутри страны мы сочли бы сомнительными, им не удается должным образом участвовать в общественной дискуссии. Они, кроме того, упускают возможность построить более мощную защиту торговли в случае, когда этические соображения не столь однозначны.

Преподавание экономики страдает от той же самой проблемы. Ревностно стремясь в полном блеске продемонстрировать сокровища экономической мысли (рыночную эффективность, невидимую руку, сравнительное преимущество), экономисты игнорируют сложности и нюансы реального мира. Это похоже на воображаемое преподавание вводных курсов физики, в которых предполагался бы мир, где нет силы тяжести, поскольку тем самым все становится гораздо проще. Пренебрежение многообразием интеллектуальных подходов в рамках собственной научной дисциплины не помогает экономистам лучше анализировать реальный мир. Не делает оно их и более популярными.

Рассмотрим, как экономисты использовали свои модели в недавних дискуссиях по торговой политике.

Экономисты и манипулирование цифрами

Транстихоокеанское партнерство (масштабное торговое соглашение с участием 12 стран, на совокупную долю которых приходится более трети мирового ВВП и четверти мирового экспорта) оказалось последним по времени полем битвы в затянувшемся на десятилетия противостоянии сторонников и противников торговых соглашений.

Как и следовало ожидать, защитники данного договора выставили количественные модели, которые рассматривают соглашение как элементарный вопрос. Их излюбленная модель разработана Петером Петри и Майклом Пламмером (из Университета Брандейса и Университета Джонса Хопкинса соответственно) и опирается на длинный ряд аналогичных конструкций, предложенных ими и другими. Она предсказывает, что итоговые увеличения реального дохода будут лежать в диапазоне от 0,5% в США до 8% во Вьетнаме при сравнительно незначительном ущербе для занятости в пострадавших отраслях¹¹¹. Оппоненты ТТП ухватились за конкурирующую модель, которая порождает совершенно иные ожидания. Эта модель, которую создали Ероним Капальдо из Университета Тафтса и Алекс Исуриета из ЮНКТАД¹¹², а также Джомо Кваме Сундарам, бывший помощник Генерального секретаря ООН, предсказывает снижение зарплат и увеличение безработицы везде и всюду, а также снижение доходов в двух ключевых странах – США и Японии¹¹³.

Эти модели не расходятся между собой в части последствий торговли: по сути, Капальдо и его соавторы стартовой точкой взяли торговые предсказания из более раннего варианта исследования Петри – Пламмера. Различия возникают главным образом из расхождения предположений о том, как экономики реагируют на вызванные либерализацией изменения объемов торговли.

Петри и Пламмер предполагают наличие достаточно гибких рынков труда, так что потеря рабочих мест в пострадавших секторах экономики компенсируется созданием рабочих мест в остальных секторах. Безработица изначально устраняется. Сторонники ТТП зачастую не объясняют, что данный исход встроен в соответствующую модель. Петерсоновский институт, который опубликовал базовый вариант исследования, резюмируя работу, загадочно заявил: «В США данное соглашение повысит зарплаты, но изменения уровней безработицы не ожидаются…»¹¹⁴ Результат по зарплатам является заключением данного исследования, в то время как «ожидания» по занятости с тем же успехом можно было бы выдать до начала компьютерного расчета.

Между тем Капальдо и его соавторы ожидали на рынках труда конкурентную «гонку по нисходящей» при сопутствующем падении зарплат и государственных расходов, которая не дает расти совокупному спросу и занятости. К сожалению, из их статьи неясно, каким образом работает их модель, а конкретные детали численного моделирования недостаточно понятны.

Модель Петри – Пламмера откровенным образом базируется на длительной традиции теоретического моделирования торговли, согласно которой проводится четкое разграничение микроэкономических последствий (они определяют распределение ресурсов между секторами) и макроэкономических последствий (которые связаны с общими уровнями спроса и занятости). В данной традиции либерализация торговли является микроэкономическим «шоком», который влияет на структуру занятости, но не влияет на ее совокупный уровень. Специалисты по международной торговле склонны анализировать торговые соглашения именно таким образом, что делает модель Петри – Пламмера более симпатичной для них. В сравнении с ней подходу Капальдо и др. недостает детализации по секторам и странам; его поведенческие предположения остаются смутными, а крайние кейнсианские предположения плохо согласуются с рассмотрением среднесрочной перспективы.

Беспокоит то, что реальный мир не слишком хорошо соответствует представлениям (presumptions) специалистов по международной торговле. Критики международной торговли накопили бесчисленное количество описаний случаев неблагоприятного воздействия импорта на зарплаты и занятость в пострадавших сообществах. Эмпирическая работа трех ученых-экономистов – Дэвида Отора, Дэвида Дорна и Гордона Хансона – показывает, что критики говорили очень даже по делу¹¹⁵. Они зафиксировали, что расширение китайского экспорта породило в США «существенные издержки корректировки и распределительные последствия». В регионах, серьезно пострадавших от импорта из Китая, на протяжении более десятилетия зарплаты оставались ниже нормы, а уровни безработицы – повышенными. В отраслях, которые подвергались конкуренции с Китаем, занятость упала, как и ожидалось. Удивляет то, что в других отраслях не было компенсирующих увеличений занятости.

Защитники международной торговли долгое время отстаивали точку зрения, согласно которой де-индустриализация и потеря рабочих мест, не требующих высокой квалификации, мало связаны с международной торговлей и являются следствием использования новых технологий, а не роста международной торговли. В дискуссии по ТТП многие именитые сторонники соглашения по-прежнему придерживались этого направления. В свете новых эмпирических результатов такая беззаботность в отношении торговли стала недопустимой¹¹⁶. Между прочим, модель Петри – Пламмера действительно указывает на то, что ТТП усилит перемещение рабочих мест из серийного производства в сферу услуг (об этом результате сторонники договора не трезвонят). Экономисты не до конца понимают, почему расширение торговли, соединившись с макроэкономическими явлениями, привело к фактически наблюдаемым негативным последствиям для зарплат и занятости. У нас пока нет хорошей альтернативной теоретической конструкции на смену той, что используют сторонники торговли. Но нам не следует вести себя так, как будто наша излюбленная стандартная модель всерьез не запятнана фактами. Гораздо лучше было бы рассмотреть весь диапазон возможностей, выявленных полным ассортиментом моделей, а не полагаться целиком на единственную из них.

Неясности не заканчиваются на макроэкономических взаимодействиях. В исследовании Петри – Пламмера предсказывается, что значительная часть экономических выгод ТТП произойдет от снижения как нетарифных барьеров (таких, как регуляторные барьеры на импорт услуг) и препятствий на пути иностранных инвестиций. Но моделировать эти эффекты на порядок величины сложнее, чем снижение тарифов. Необходимые для этого предположения не являются стандартными и требуют многих произвольных упрощений.

Суть состоит в том, что модели ни той, ни другой стороны не дают численных данных, достаточно надежных, чтобы строить на них аргументацию за или против ТТП. Вот почти единственная вещь, о которой можно довольно определенно сказать: кто-то выиграет, а кто-то проиграет. Возможно, это соглашение оживит инвестиции и усилит переток знаний по всему Тихоокеанскому региону, что придаст мировой экономике крайне необходимый импульс к развитию. Возможно, что и нет. Но те, кто считает, что данное торговое соглашение, подобно предыдущим, принесет кривобокие выгоды, имеют весомую причину насторожиться.

Экономическая наука и демократия

К тому времени, когда в 2011 г. вышла моя книга «Парадокс глобализации», я привык к самым разным комментариям от публики, которой я ее представлял. Однако на одном из мероприятий, посвященных выходу книги, некий экономист, которого пригласили для ее обсуждения, удивил меня неожиданной критикой. «Родрик хочет сделать этот мир безопасным для политиков», – недовольно заявил он. Чтобы обратить внимание на проблему, он проиллюстрировал свою мысль, напомнив собравшимся о «бывшем японском министре сельского хозяйства, который утверждал, что Япония не может импортировать говядину, потому что в Японии кишечник человека длиннее, чем в других странах».

Послышались отдельные смешки. Кого не забавляет шутка про политиков?

Однако данное замечание имело более серьезную цель. Оно должно было, очевидно, выявить принципиальный изъян в моей аргументации. Мой оппонент считал совершенно очевидным, что позволить политикам увеличить пространства маневра – затея нелепая, и предполагал, что аудитория согласится с ним. Снимите ограничения на действия политиков, дал он понять, и все, чего вы добьетесь,– это неразумное государственное вмешательство, которое нарушает работу рынков и глушит мотор экономического роста.

Эта критика отражает серьезное непонимание того, как на самом деле функционируют рынки. Экономисты, воспитанные на учебниках, которые затуманивают роль институтов, зачастую воображают, что рынки возникают сами по себе безо всякой целенаправленной коллективной деятельности. Адам Смит, возможно, был прав насчет «склонности к торговле, к обмену», от рождения свойственной человеческим существам, но необходим широкий набор нерыночных институтов для того, чтобы с выгодой использовать эту склонность.

Рассмотрим все, что требуется. Современным рынкам необходима инфраструктура – транспорт, логистика, коммуникации. Значительная ее часть – плод государственных инвестиций. Рынкам необходимы системы принудительного исполнения договоров и защиты прав собственности. Им необходимо нормативно-правовое регулирование, чтобы потребители принимали информированные решения, экстерналии были интернализированы¹¹⁷, а рыночной властью не злоупотребляли. Им необходимы центральные банки и денежно-кредитные институты для предотвращения паники на финансовых рынках и смягчения экономических циклов. Им необходимы социальные гарантии и схемы социальной поддержки для узаконивания результатов распределения материальных благ. Надежно работающие рынки всегда встроены в более широкие механизмы коллективной системы правления (collective governance). Вот почему самым богатым странам мира, обладающим наиболее производительными рыночными системами, свойствен и значительный по размеру общественный сектор.

Как только мы признаем, что рынкам нужны правила, мы должны будем вслед за этим спросить, кто пишет эти правила. Те экономисты, которые принижают ценность демократии, иногда говорят, будто бы альтернативой демократической системе правления является принятие решений высоконравственными платоновскими царями-философами – в идеале, экономистами!

Этот сценарий неуместен и нежелателен. Начнем с того, что чем ниже прозрачность, представительность и подотчетность политической системы, тем вероятнее, что существующие правила будут служить интересам отдельных узких групп. Конечно же, демократии тоже можно подчинить узким групповым интересам. Но все-таки они лучше всего сберегают нас от произвола. Кроме того, нормотворчество редко связано с одними лишь соображениями эффективности: оно может подразумевать процесс выбора между альтернативными общественными задачами (например, между обеспечением стабильности и нововведениями) или распределительными альтернативами. Это не те задачи, которые мы хотели бы доверить экономистам. Они, может быть, отлично знают цену многих вещей, но не всегда знают их ценность.

Верно, что качество демократической системы правления иногда можно повысить, ограничив свободу действий выборных представителей. Как мы видели в предыдущей главе, надежно работающие демократии зачастую делегируют нормотворческую власть «квазинезависимым» органам. Так бывает, когда речь идет об узкоспециальных вопросах, не связанных с распределением благ; когда «система взаимных услуг» (logrolling)¹¹⁸ в противном случае все равно не позволит достичь оптимальных результатов; когда на мерах экономической политики сказывается недальновидность, при которой будущие издержки существенно недоучитываются.

Независимые центральные банки дают этому ценную иллюстрацию. Установление целевого показателя инфляции может находиться в руках выборных политиков, но средства, применяемые для его достижения, оставляют технократам из центрального банка. Но и тогда центральные банки обычно остаются подотчетными политикам и должны давать отчет при недостижении целевых показателей.

Подобным образом возможны подходящие примеры демократического делегирования международным организациям. Глобальные соглашения по ограничению ставок таможенных тарифов или снижению опасных выбросов действительно очень важны. Но экономисты склонны идолопоклонствовать таким ограничителям, не подвергая тщательному анализу тот политический процесс, который их порождает.

Одно дело – отстаивать внешние ограничения, которые повысят качество публичного демократического рассмотрения общественных проблем (например, предотвращая приоритетность краткосрочных целей или добиваясь прозрачности), и совершенно другое дело – подтачивать демократию, отдавая предпочтение интересам конкретных лиц или групп.

Например, мы знаем, что международные требования достаточности капитала, установленные Базельским комитетом, отражают прежде всего влияние крупных банков. Если бы регулирующие положения довелось писать экономистам и специалистам по финансам, они оказались бы гораздо более жесткими. Как вариант, если бы эти правила были оставлены на волю национальных политических процессов, могло бы возникнуть добавочное противодействие со стороны противостоящей группы заинтересованных игроков (хотя финансовые круги сильны и внутри страны).

Подобным образом, несмотря на всю риторику, многие соглашения в рамках ВТО обусловлены не стремлением к достижению всемирного экономического благополучия, а лоббистской мощью мультинациональных предприятий, ищущих возможности получения прибыли. Международные правила, касающиеся патентов и копирайта, отражают способность фармацевтических компаний и Голливуда (приведем только два примера) получить свое. Эти правила вызывают пренебрежительные отклики многих экономистов, поскольку чрезмерно ограничивают доступ развивающихся стран к дешевым лекарствам и техническим возможностям.

Итак, выбор между демократической свободой действий внутри страны и внешним ограничением не всегда является выбором между надлежащими и ненадлежащими мерами. Даже когда национальный политический процесс буксует, нет гарантии, что международные институты будут работать хоть чуточку лучше. Зачастую выбор лежит между уступками либо отечественным, либо зарубежным искателям ренты. В первом случае уплаченная рента по крайней мере остается внутри страны!

В конечном счете вопрос в том, кого мы наделяем властью создавать необходимые рынкам правила. Неустранимая реальность нашей глобальной экономики состоит в том, что главным местом действия законной демократической подотчетности по-прежнему остается территория национального государства. Итак, я охотно признаю справедливость обвинения, предъявленного мне критиком-экономистом. Я действительно хочу сделать мир безопасным для демократических политиков. И, честно сказать, меня удивляют те, которые не хотят.

Магическое мышление Милтона Фридмана

Возможно, ни один другой экономист со времен Кейнса не повлиял так глубоко, как Милтон Фридман, на понимание творцами экономической политики того, как работает экономика. Фридман был одним из ведущих экономистов XX в. Он удостоился Нобелевской премии и внес заметный вклад в разработку вопросов денежно-кредитной политики и теорию потребления. Но его будут помнить главным образом как провидца, который во второй половине столетия снабдил интеллектуальным «порохом» энтузиастов свободного рынка, и как «серого кардинала», стоявшего за решительным изменением экономической политики, которое произошло после 1980 г.

В период процветания скептического отношения к рынкам Фридман ясным, доступным языком объяснил, что частное предпринимательство является основой экономического процветания. Все успешные экономики основаны на бережливости, упорной работе и личной инициативе. Он выступил против мер государственного регулирования, которые мешают предпринимательству и сковывают работу рынков. Милтон был для XX в. такой же фигурой, какой был для XVIII в. Адам Смит.

Когда в 1980 г. транслировался цикл телепередач Фридмана под названием «Свобода выбирать», мировая экономика проходила через сложный период уникальных преобразований. Вдохновляясь идеями Фридмана, Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и многие другие государственные руководители начали демонтировать те государственные ограничения и регулирующие положения, которые были созданы за предшествующие десятилетия.

Китай отошел от централизованного планирования и позволил активно развиваться рынкам – сначала в области сельскохозяйственной продукции, а потом и в промышленной сфере. В Латинской Америке резко снизили торговые барьеры и приватизировали государственные компании. Когда в 1989 г. пала Берлинская стена, не было сомнений насчет направления, которое выберут бывшие командные экономики: было ясно, что они направятся к свободным рынкам.

Но Фридман оставил и менее удачное наследие. Стремясь усилить роль рынков, он провел слишком резкое различие между рынком и государством. В результате он выставил государство врагом рынка. Тем самым он как бы заслонил от нас очевидную реальность того, что все успешные экономики являются, по сути, смешанными. К сожалению, после финансового кризиса, который возник в значительной мере из-за слишком свободного функционирования финансовых рынков, мировая экономика по-прежнему этого не замечает.

Фридмановский подход весьма недооценивает институциональные предпосылки работы рынков. Пусть государство просто обеспечит соблюдение прав собственности и исполнение контрактов, и тут же (оп!) рынки начнут работать. На самом деле та разновидность рынков, которая нужна современным экономикам, возникает, регулируется, стабилизируется и узаконивается не сама по себе. Государства должны: инвестировать в транспорт и сети коммуникации; бороться с асимметрией информации, экстерналиями и различием переговорных возможностей; сдерживать панику на финансовых рынках и смягчать рецессии; откликаться на потребности широких масс с помощью мер поддержки и социального страхования.

Рынки составляют суть рыночной экономики в том же смысле, в каком лимоны составляют суть лимонада. Лимонный сок в чистом виде пить почти невозможно. Для хорошего лимонада нужно смешать его с водой и сахаром. Конечно же, взяв слишком много воды, вы испортите лимонад. Точно так же слишком настойчивое государственное вмешательство может нарушить работу рынков. Фокус не в том, чтобы отказаться от воды и сахара, а в том, чтобы соблюсти нужные пропорции. Гонконг, который Фридман привел как образец страны свободного рынка, остается исключением из правила многоукладности. И даже там государство сыграло большую роль, выделяя землю под жилищное строительство.

Большинство людей запомнило Фридмана как улыбчивого, невысокого, непритязательного профессора, который держал карандаш перед камерами в передаче «Свобода выбора», чтобы проиллюстрировать власть рынков. Для изготовления этого карандаша, говорил Фридман, требуются тысячи людей по всему миру: они нужны, чтобы добыть графит, заготовить древесину, соединить их между собой и сбыть на рынке конечный продукт. Единого центрального органа, согласующего их действия, просто нет: дело свершилось за счет магической силы свободных рынков и системы цен.

Примерно 40 лет спустя появилось интересное завершение карандашной истории (которая на самом деле была основана на статье экономиста Леонарда Рида). Сегодня большая часть мирового производства карандашей сосредоточена в Китае, экономика которого представляет собой своеобразную смесь частного предпринимательства и государственного регулирования.

Милтон Фридман наших дней, может быть, захотел бы узнать, каким образом Китай добился лидерства в карандашной отрасли (как и во многих других). Графитом лучше обеспечены Мексика и Южная Корея. Лесных ресурсов больше в Индонезии и Бразилии. Технология лучше в Германии и США. В Китае много дешевой рабочей силы, но то же самое можно сказать про Бангладеш, Эфиопию и многие другие густонаселенные страны с низкими доходами.

Несомненно, значительную часть заслуг следует приписать инициативе и трудолюбию китайских предпринимателей и рабочих. Но сегодняшняя карандашная история окажется неполной, если не будут упомянуты китайские государственные компании, которые осуществили первоначальные инвестиции в технологии и подготовку рабочих; политика лесопользования, которая искусственно занижает стоимость древесины; щедрые экспортные субсидии; государственное вмешательство в работу валютных рынков, которое обеспечивает китайским производителям значительное стоимостное преимущество. Китайские власти по-прежнему субсидируют, защищают пошлинами и стимулируют свои компании, чтобы обеспечить быструю индустриализацию, тем самым изменяя в свою пользу мировое разделение труда.

Сам Фридман выразил бы сожаление по поводу этих мер государственной политики. Однако десятки тысяч рабочих, занятых на карандашных фабриках Китая, скорее всего, так и остались бы бедными крестьянами, если бы государство не подтолкнуло рыночные силы с тем, чтобы запустить эту отрасль. Перед лицом экономического успеха Китая трудно отрицать тот вклад, который внесли в него государственные меры содействия индустриализации.

Энтузиасты свободного рынка, несомненно, сохранят свое место в истории экономической мысли. Но мыслители наподобие Фридмана оставляют неоднозначное и загадочное наследие, потому что именно интервенционисты преуспели в экономической истории (там, где по-настоящему важно).

Вызов меркантилизма

История экономической науки – это главным образом борьба двух противоположных школ мысли, либерализма и меркантилизма. Экономический либерализм, уделяющий особое внимание частному предпринимательству и свободным рынкам, остается на сегодня господствующим учением. Но его интеллектуальная победа заслоняет от нас великое искушение – и частый успех – практического использования меркантилизма. На самом деле меркантилизм по-прежнему живет и процветает, причем его неутихающая схватка с либерализмом, вероятно, является одной из главных сил, формирующих будущее мировой экономики.

Сегодня меркантилизм обычно пренебрежительно именуют устаревшим и явно ошибочным набором мыслей об экономической политике. Причем меркантилисты, без сомнения, в период своего расцвета защищали некоторые очень странные представления, главным из которых была точка зрения о том, что государственная политика должна руководствоваться накоплением драгоценных металлов – золота и серебра. В 1776 г. Адам Смит в своем трактате «Богатство народов» мастерски опроверг многие из этих мыслей. Смит показал, в частности, что деньги не следует смешивать с богатством. Он пишет: «Богатство страны состоит не только из золота и серебра, но также из ее земель, домов и предметов потребления всякого рода».

Но точнее следует рассматривать меркантилизм как иной способ организации отношений между государством и экономикой. Такая картина мира сохраняет сегодня не меньшую актуальность, чем в XVIII в. Теоретики меркантилизма (например, Томас Ман) были, по сути, ярыми поборниками капитализма. Они лишь выдвигали иную, чем либерализм, модель. В либеральной модели государство всегда рассматривается как хищническое, а частный сектор – от природы нацеленным на поиск ренты. Итак, она отстаивает строгое разграничение между государством и частным бизнесом. Напротив, меркантилизм предлагает корпоративистскую картину мира, согласно которой государство и частный бизнес – союзники, добивающиеся общих целей, таких как внутренний экономический рост и национальная мощь.

Меркантилистскую модель можно язвительно называть государственным капитализмом или системой «своих» людей (cronyism). Но когда она работает, как очень часто случалось в Азии, предусмотренные ею «сотрудничество государства и бизнеса» и «государственная поддержка предпринимательства» получают обильную похвалу. Отстающие страны не упустили возможности заметить, что меркантилизм способен стать их другом. Даже Великобритания к классическому либерализму пришла лишь в середине XIX в.– то есть после того, как эта страна стала ведущей промышленной державой планеты.

Второе различие между этими двумя моделями касается вопроса о том, кому отдается предпочтение – потребителю или производителю. Для либералов главное – потребители. Конечная задача экономической политики – увеличить потребительский потенциал домохозяйств. Для этого требуется обеспечить им беспрепятственный доступ к максимально дешевым товарам и услугам. Напротив, меркантилисты особо выделяют производственную сферу. По их мнению, здоровой экономике требуется здоровая структура производства. А потребление должно основываться на высокой занятости при адекватных зарплатах.

Из этих различных моделей вытекают предсказуемые выводы касательно мер внешнеэкономической политики. Логика либерального подхода состоит в том, что экономические выгоды торговли обеспечиваются импортом: чем дешевле импорт, тем лучше, даже если в результате появляется торговый дефицит. Однако меркантилисты рассматривают торговлю как средство поддержки отечественного производства и занятости и предпочитают стимулировать экспорт, а не импорт.

Сегодняшний Китай – ведущий факелоносец меркантилизма, хотя китайские руководители ни за что не признаются в этом: с этим термином по-прежнему связано весьма явное неодобрение. Китайское экономическое чудо в значительной мере является следствием активной позиции государства, которое поддерживало, стимулировало и открыто субсидировало промышленных производителей – как отечественных, так и зарубежных.

Китай поэтапно сократил или отменил многие явные экспортные субсидии – в качестве условия членства во Всемирной торговой организации, куда он вступил в 2001 г. И все же меркантилистская система поддержки остается по большей части нетронутой. В частности, государство регулирует обменный курс для поддержания рентабельности производителей, следствием чего является значительный по размеру положительный торговый баланс (который недавно снизился). Кроме того, экспортно-ориентированные компании продолжают пользоваться целым рядом налоговых стимулов.

С точки зрения либерализма эти экспортные субсидии обедняют китайских потребителей, а потребители в других странах выигрывают. В исследовании, которое провели экономисты Фабрис Дефевер и Алехандро Рианьо из Ноттингемского университета, говорится, что потери Китая составляют около 3% дохода этой страны, а выигрыш других стран мира – около 1% мирового дохода¹¹⁹. С точки зрения меркантилизма, однако, все это – лишь издержки создания современной экономики и основы для долгосрочного процветания.

Как показывает пример с экспортными субсидиями, эти две модели могут благополучно уживаться в мировой экономике. Либералам следует быть довольными, что их потребление субсидируется меркантилистами. Действительно, если выделить главные события последних 60 лет, – целой веренице азиатских стран удалось расти неожиданно быстро за счет различных вариантов меркантилизма. Правительства богатых стран по большей части смотрели сквозь пальцы на то, как Япония, Южная Корея, Тайвань и Китай защищают внутренние рынки, незаконно используют интеллектуальную собственность, субсидируют своих производителей и регулируют курсы своих валют.

Сейчас мы подошли к концу этого благополучного сосуществования. Либеральная модель утратила свою привлекательность вследствие усиления неравенства и сложного положения западного среднего класса, а также финансового кризиса, порожденного дерегулированием. Среднесрочные перспективы экономического роста американской и европейской экономик оцениваются в диапазоне от умеренных до унылых. Безработица останется одной из главных проблем и предметом особого внимания творцов экономической политики. Таким образом, меркантилистский нажим, вероятно, усилится и в развитых странах.

Как следствие, новый экономический климат породит рост противоречий, а не согласия между странами, следующими дорогами либерализма и меркантилизма. В этом климате может, кроме того, возобновиться надолго затихший спор о том, какая разновидность капитализма порождает максимальное процветание.

Злоупотребление экономической наукой

В ситуации высоких ставок неудивительно, что противоборствующие политические оппоненты используют какую угодно поддержку, которую они способны получить со стороны экономистов и других исследователей. Именно это произошло, когда консервативные американские политики и чиновники Евросоюза ухватились за работу двух профессоров Гарварда – Кармен Райнхарт (Carmen Reinhart) и Кеннета Рогоффа (Kenneth Rogoff), чтобы обосновать свою поддержку политики жесткой экономии¹²⁰.

Ранее Райнхарт и Рогофф опубликовали работу, которая, казалось, показывает, что уровни государственного долга, превышающие 90% ВВП, приводят к значительному ущербу для экономического роста. Эту работу подвергли критике три экономиста из Массачусетского университета в Амхерсте, которые утверждали, что их результаты неустойчивы¹²¹. Они обнаружили сравнительно небольшую ошибку в табличных данных. Но, что еще более важно, они заявили, что Райнхарт и Рогофф сделали несколько спорных методологических допущений, которые ставят под сомнение их результаты. Хотя уровни долга и рост экономики, по-видимому, имеют отрицательную корреляцию, четкая пороговая величина в 90% слабо обоснована. При этом многие другие заявили, что корреляция как таковая может быть следствием обратной причинной зависимости – от низкого темпа роста к высокой задолженности, а не наоборот.

Райнхарт и Рогофф решительно отвергли обвинения многих комментаторов в том, что они оказались добровольными (если не умышленными) участниками политического мошенничества. Они защищали свои эмпирические методы и настаивали на том, что не являются «бюджетными ястребами»¹²², которыми их изображают критики.

То, что случилось с Райнхарт и Рогоффом, не было мелочной академической придиркой. Поскольку ранее пороговая величина в 90% приобрела политическое значение, ее последующее упразднение также стало политизированным. Райнхарт и Рогофф, несмотря на их протесты, обвинялись в научном прикрытии ряда мер, подкрепленных, в сущности, скромными доказательствами. Аналогичной критике подверглась работа двух других экономистов – Альберто Алесины и Сильвии Арданьи. Они, по первому впечатлению, продемонстрировали, что меры жесткой экономии могут стимулировать экономику,– нечто строго противоположное обычному кейнсианскому представлению¹²³. Эта работа тоже имела влияние в политических кругах – до того момента, как лагерю жесткой экономии не пришлось признать свое поражение под тяжестью растущего числа опровергающих фактов¹²⁴.

Ясно, что мы способны усовершенствовать правила взаимодействия между экономистами-исследователями и творцами экономической политики. Я обсуждаю вопрос, как экономистам следует общаться с общественностью, в своей книге «Экономика решает». Но вот один из подходов, который не срабатывает: экономисты предугадывают, как их идеями будут пользоваться или злоупотреблять в публичной дискуссии, и, соответственно, затуманивают свои публичные заявления. Например, Райнхарт и Рогофф могли бы принизить значимость своих результатов – в их конкретном виде – с тем, чтобы не дать «бюджетным ястребам» ими воспользоваться. Но лишь немногие экономисты достаточно восприимчивы, чтобы составить верное представление о том, как будет развертываться политический процесс. Кроме того, когда экономисты корректируют свои заявления с тем, чтобы приноровиться к аудитории,– получается результат, противоположный намерению: они быстро теряют доверие.

Понятно, что именно это и произошло в дискуссии о глобализации, в ходе которой такое затуманивание результатов исследований – обычное дело. Опасаясь усилить «варваров протекционизма», специалисты по международной торговле по-прежнему склонны преувеличивать ее выгоды и занижать связанные с ней распределительные и прочие издержки. На практике это зачастую приводит к тому, что их доводы используют в собственных интересах лоббистские группировки противоположного лагеря – например, глобальные корпорации, которые стремятся манипулировать правилами торговли к собственной выгоде. В результате экономистов редко считают честными посредниками в общественной дискуссии о глобализации.

Экономистам гораздо лучше не скрывать неоднозначность и конкретный характер (context-specificity) большинства результатов своей науки – лучше щеголять разнообразием результатов, а не прятать его. Вместо этого, как мы увидим в следующей главе, экономисты склонны воспевать консенсус и сожалеть о разногласиях даже тогда, когда им следует быть более мудрыми.

Глава 6
Риски экономического консенсуса

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ центр «Инициатива по глобальным рынкам», базирующийся в Чикагском университете, периодически проводит опрос группы ведущих ученых-экономистов различных политических убеждений по актуальным вопросам. Несмотря на различие политической ориентации, зачастую наблюдается практически полный консенсус. Например, на вопрос, помогает ли план стимулирования президента Барака Обамы снизить безработицу в США, ответы были практически единодушными. Официально именуемый Актом восстановления Америки (American Recovery and Reinvestment Act) 2009 г., этот план включал в себя государственные расходы в сумме более 800 млрд долларов на инфраструктуру, образование, здравоохранение, энергетику, налоговые стимулы и различные социальные программы. Проводимый в разгар экономического кризиса, он представлял собой классический кейнсианский отклик; 36 из 37 ведущих экономистов, ответивших на вопросы, сказали, что план успешно выполнил объявленную задачу снижения безработицы. Экономист Мичиганского университета Джастин Уолферс приветствовал это единодушие в своем блоге на сайте газеты New York Times¹²⁵. Ожесточенная общественная дискуссия о том, работают ли налогово-бюджетные стимулы, сетовал он, стала совершенно оторванной от темы, что специалисты знают и с чем они согласны.

Экономисты выражают согласие по многим вещам, зачастую политически неоднозначным. В 2009 г. гарвардский экономист Грегори Мэнкью перечислил некоторые из них¹²⁶. Следующие утверждения получили поддержку по меньшей мере 90% экономистов: импортные тарифы и квоты сокращают общее экономическое благосостояние; регулирование квартирной платы сокращает предложение жилищных услуг; плавающие обменные курсы обеспечивают эффективную международную валютную систему; Соединенным Штатам не следует мешать работодателям переносить производство в другие страны; налогово-бюджетная политика стимулирует экономику в случае недостаточной занятости.

Этот консенсус по очень многим важным вопросам достаточно резко отличается от расхожего представления о том, что экономисты редко в чем-либо согласны. Замечательно сказал Джордж Бернард Шоу: «Если вместе собрать всех экономистов, согласия им не достичь». Разочарованный противоречивыми и уклончивыми рекомендациями, которые он получал от своих советников, президент Дуайт Эйзенхауэр, говорят, однажды затребовал «одностороннего экономиста» (one-handed economist)¹²⁷.

Несомненно, по многим вопросам государственной политики экономисты яростно спорят. Какой должна быть наивысшая ставка подоходного налога? Следует ли поднимать минимальную зарплату? Надо ли снижать бюджетный дефицит за счет повышения налогов или снижения расходов? Патенты стимулируют или тормозят инновацию? Занимаясь этими и многими другими проблемами, экономисты обычно умеют увидеть их с обеих сторон, и я подозреваю, что опрос по таким проблемам единодушия не выявит.

Консенсус среди экономистов способен возникнуть как на добрых, так и на дурных основаниях. Иногда консенсус достаточно безобиден. Как в случае, когда говорят о согласии экономистов с тем, что игнорировать роль стимулов опасно. Может ли кто-нибудь в действительности не согласиться с этим? Иногда согласие ограничивается конкретным эпизодом и основано на данных, накопленных после конкретного факта. Да, советская экономическая система была чудовищно неэффективна. Да, налогово-бюджетные стимулы Обамы 2009 г. действительно снизили безработицу.

Проблема возникает, когда создается консенсус по универсальной применимости конкретной модели, ключевые предположения которой, скорее всего, во многих ситуациях нарушаются.

Рассмотрим некоторые из тех областей широкого согласия, которые я перечислил выше. Утверждение о том, что торговые ограничения снижают экономическое благосостояние, конечно же, не всегда справедливо: оно нарушается, когда присутствуют определенные условия (такие, как экстерналии или возрастающая отдача от масштаба). К тому же оно требует от экономистов выносить ценностные суждения о распределительных последствиях. Эту работу лучше оставить самим избирателям.

Подобным образом утверждение о том, что регулирование квартирной платы сокращает предложение жилищных услуг, нарушается в условиях несовершенной конкуренции. А утверждение о том, что плавающие обменные курсы являются эффективной системой, опирается на предположения о функционировании денежно-кредитной и финансовой системы, которые оказались сомнительными; подозреваю, что сегодняшний опрос выявил бы значительно меньшую поддержку этого утверждения.

Рассмотрим другие актуальные вопросы. Широко распространенное представление о том, что минимальные зарплаты наносят ущерб занятости, сегодня значительно менее авторитетно ввиду накопления фактов, демонстрирующих неоднозначные результаты: имеются модели, в которых минимальные зарплаты либо не снижают занятость, либо повышают ее. Даже в случае Брекзита, когда авторитет и фактов, и теории предсказывает неблагоприятные экономические последствия, экономистам лучше было бы выставлять на первый план свои сомнения, а не свою уверенность.

Возможно, экономисты склонны соглашаться с тем, что определенные предположения чаще выполняются в реальном мире. Или же они думают, что один ряд моделей работает «в среднем» лучше, чем другой. Даже в этом случае разве не должны они, будучи учеными, сопровождать свои одобрительные заключения соответствующими оговорками? Не должны ли они бояться того, что категорические утверждения (наподобие тех, что приведены выше) могут оказаться ошибочными по крайней мере в некоторых ситуациях? Проблема состоит в том, что экономисты зачастую путают одну из моделей (a model) с той самой моделью (the model). Когда такое случается, консенсус, конечно же, будет не тем, чему надо радоваться.

Следствием могут стать два рода бедствий. Во-первых, бывают ошибки недолжного бездействия (errors of omission) – ситуации, в которых консенсус и созданная им зашоренность мешают экономистам увидеть надвигающиеся проблемы. Весьма известный пример не дает экономистам распознать опасное стечение обстоятельств, породившее глобальный финансовый кризис. Как я утверждал ранее, недосмотр возник не вследствие отсутствия моделей «пузырей», асимметричной информации, искаженных стимулов и банковской паники. Он был следствием пренебрежения подобными моделями, которым предпочитали модели, подчеркивающие эффективность рынков.

Бывают и ошибки недолжного действия (errors of commission) – ситуации, в которых зацикленность экономистов на одной конкретной модели мира втягивает их в реализацию таких мер экономической политики, провал которых можно было бы предсказать наперед. Защита экономистами неолиберальных мер «вашингтонского консенсуса» и финансовой глобализации попадают в эту категорию. Что происходит в обоих случаях? Экономисты не замечают серьезных осложнений, связанных со вторым наилучшим решением¹²⁸, таких как экстерналии накопления знаний (learning externalities) и слабые институты, которые снижают эффективность реформ, а в некоторых случаях делают их вредными.

Странная наука экономика

Вспышка гнева, порожденная результатами исследования Райнхарт – Рогоффа, омрачила то, что на самом деле было благотворным процессом проверки и уточнения. Райнхарт и Рогофф быстро признали допущенную ими ошибку в таблице. В соперничающих исследованиях были прояснены характер используемых данных, их недостатки и те различия, к которым приводят альтернативные методы их обработки. В конечном итоге Райнхарт и Рогофф не слишком расходились со своими критиками в мнении касательно того, о чем говорят имеющиеся свидетельства и каковы практические выводы.

Итак, светлая сторона этой неприятной истории такова: из нее видно, что экономика как область знания способна продвигаться вперед по правилам точных наук (rules of science). Какими бы ни были далекими политические взгляды двух сторон, они используют общий язык описания всего того, что составляет фактическое подтверждение, и общий (по большей части) подход к устранению разногласий.

Экономика, в отличие от естественных наук, редко приносит «готовые к употреблению» результаты. По сути, экономика – это набор инструментов с большим числом моделей, каждая из которых дает свое упрощенное изображение некоторого аспекта реальности. Конкретный характер ее логических построений означает, что заключений столько же, сколько и потенциально возможных в реальном мире обстоятельств. Формулировки всех утверждений в экономике включают в себя слова «если» и «то». Квалификация экономического аналитика зависит от его способности тщательно подобрать модель, подходящую к данной ситуации. Соответственно, выяснение того, какое средство лучше всего сработает в конкретном случае,– скорее искусность, чем наука.

На это отвечают, например, так: «Как может помочь экономическая наука, если у вас есть модель для каждого возможного результата?» Что же, мир сложен. Чтобы его понять, мы его упрощаем. Тот или иной рынок ведет себя по-разному при большом и при малом числе продавцов. Даже в случае когда продавцов мало, результаты различаются в зависимости от характера их стратегического взаимодействия (strategic interactions). Когда мы добавляем несовершенную информацию, возможностей становится еще больше. Наилучшее, чего мы способны достичь,– это понять в каждом из перечисленных случаев, какова структура поведения, а затем взять эмпирический метод, который помогает применить нужную модель в конкретных условиях, интересующих нас. Итак, у нас «экономика одна, рецептов много», как говорится в заголовке одной из моих книг¹²⁹. В отличие от естественных наук, экономика продвигается не за счет новых моделей, превосходящих старые, а путем обогащения запаса моделей. Оно проливает все более яркий свет на многообразие опыта жизни общества (social experience).

По этой причине удивительно, сколь мало исследований в экономике посвящено тому, что можно было бы назвать экономической диагностикой,– выяснению того, какая из большого числа правдоподобных моделей действительно применима в той или иной реальной ситуации. Экономисты хорошо понимают теоретические и эмпирические свойства (predicates), допустим, моделей Фамы и Шиллера, но им недостает системы инструментов (systematic tools) для того, чтобы окончательно определить, какая из них лучше всего описывает, например, Уолл-стрит наших дней или рынки ипотечных бумаг в 2007 г. Когда они занимаются реальной жизнью, этот факт побуждает их выносить универсальные суждения вместо условных: они выбирают одну модель, а не другую (вместо того, чтобы путешествовать между ними в зависимости от обстоятельств). Экономисты уделяют большое внимание разработке новых моделей, которые проливают свет на еще не объясненные явления. Но, кажется, не хватает стимулов для исследований того, как в конкретных условиях выбирать подходящие модели и средства решения проблем. Совместно с коллегами я изложил такие идеи по проблемам политики экономического роста в развивающихся странах¹³⁰. Понятно, что это должно быть лишь частью гораздо более широкой программы исследований. Конечно, с течением времени хорошие экономисты развивают способность выполнять необходимую диагностику. И даже в этом случае такая работа ведется интуитивно. Редко она становится системно организованной и получает подробное описание.

К сожалению, эмпирические данные в экономике редко достаточно надежны для того, чтобы решительно устранить разногласие при глубоком расхождении мнений: «в режиме реального времени» его устранить решительно невозможно. Это соображение особенно верно в макроэкономике, где временные ряды допускают разнообразные интерпретации. Экономисты, серьезно убежденные в эффективности финансовых рынков (такие, как Юджин Фама, к примеру), могут по-прежнему снимать ответственность за кризис с финансовых рынков и возлагать вину на все остальное. Кейнсианцы и «классические» экономисты могут по-прежнему расходиться в своей интерпретации высокой безработицы.

Но даже в микроэкономике, где иногда можно построить точные эмпирические оценки с использованием рандомизированных контролируемых экспериментов (controlled trials), полученные оценки лишь ограниченно применимы в конкретной ситуации. Полученные результаты приходится экстраполировать с использованием общих рассуждений (judgment) и многочисленных «взмахов руками» (hand waving)¹³¹, чтобы пользоваться ими в более общем случае. Новые факты и данные в экономике служат в лучшем случае для того, чтобы слегка уточнять точки зрения (чуточку здесь, чуточку там) тех, кто не склонен к зашоренности.

«Одна из вещей, известных специалистам и неизвестных неспециалистам, состоит в том, что специалисты знают меньше, чем об этом думают неспециалисты»,– сказал Каушик Басу, специалист по экономике развития¹³². Это означает не только то, что не следует переоценивать результаты какого-то конкретного исследования. Журналисты, политики и широкая общественность склонны приписывать словам экономистов авторитет и точность в большей мере, чем должны считать по-настоящему приемлемым экономисты. К сожалению, экономисты редко робеют, особенно на публике. И тут не спасает, что в процессе научной деятельности экономисты-теоретики развивают свой ум, а не мудрость. Профессора лучших университетов отличаются не правильным пониманием действительности, а придумыванием оригинальных теоретических вывертов или разработкой ранее не известных фактов и данных. Если эти навыки превращают их, помимо того, в чутких наблюдателей реальных общественных систем и обеспечивают здравомыслием, то вряд ли так и было задумано.

Итак, экономика является и наукой, и ремеслом. По иронии судьбы именно пренебрежение элементом искусности – для повышения статуса экономики как науки – порою превращает ее в шарлатанское зелье.

Внутреннее недовольство

По этой причине не следует удивляться, что экономическая наука никогда не знала недостатка критиков. С самого конца XIX в., когда экономика, все более применявшая математику и статистику, стала заявлять о себе как о точной науке, практикующих специалистов этой отрасли знания обвиняют в разнообразных грехах. Обвинения включают гордыню, пренебрежение социальными целями, не сводящимися к доходам, чрезмерное внимание к формальным методам и неспособность предсказать важные экономические изменения (такие, как финансовые кризисы). Они обычно исходили извне или со стороны маргинальных течений экономической мысли. Но в последнее время, видимо, недовольна даже верхушка экономистов.

Пол Кругман, нобелевский лауреат, который, помимо того, ведет колонку в газете, заимел привычку жестко критиковать последние поколения макроэкономических моделей за их пренебрежение старомодными кейнсианскими истинами¹³³. Пол Ромер, один из создателей новой теории экономического роста, обвинил нескольких ведущих экономистов, включая нобелевского лауреата Роберта Лукаса, в том, что он называет словом «математизм» (mathiness),– в использовании математики, чтобы затемнить, а не прояснить¹³⁴. Ричард Талер, выдающийся специалист в области поведенческой экономики из Чикагского университета, устроил экономистам нагоняй за то, что они игнорируют реальное поведение, предпочитая модели, в которых предполагается, что люди – «рациональные оптимизаторы»¹³⁵. А профессор финансов Луиджи Зингалес, тоже из Чикагского университета, обвинил коллег, финансовых экспертов, в том, что они сбили общество с пути, поскольку завышали выгоды, порожденные финансовой отраслью¹³⁶.

Подобного рода критическое рассмотрение корифеями дисциплины разумно и желанно, особенно в области, которой часто недоставало самоанализа. Но эту новую порцию критики сопровождает обманчивый подтекст, который следует явно указать – и отвергнуть. Экономика – не та разновидность точных наук, в которой вообще возможна одна верная модель, лучше всего работающая во всех ситуациях. Дело не в том, чтобы «достичь консенсуса насчет того, какая модель верна», как говорит Ромер, а в том, чтобы выяснить, какая модель лучше всего подходит в конкретной ситуации. Причем такое выяснение всегда останется ремеслом (или искусством, как говорил Кейнс) и никогда не станет точной наукой, особенно в ситуациях выбора в режиме реального времени.

Социальный мир отличается от физического, потому что он рукотворный и, стало быть, почти неограниченно пластичный. Итак, прогресс экономики как точной науки, в отличие от естественных наук, обеспечивается не за счет замещения старых моделей улучшенными, а за счет расширения запаса ее моделей, каждая из которых проливает свет на свой вариант обстоятельств общественной жизни.

Например, у нас сейчас много моделей рынков с несовершенной конкуренцией или асимметричной информацией. Эти модели не сделали предшествующие модели, основанные на совершенной конкуренции, устаревшими или неактуальными. Просто мы благодаря им стали более осведомлены о том, что в различных обстоятельствах нужны разные модели. Подобным образом поведенческие модели с их акцентом на эвристическом принятии решений позволили нам лучше анализировать условия, в которых такие соображения могут быть важными. Они не замещают собой модели рационального выбора, которые остаются незаменимым инструментом в других ситуациях. Модель роста, которая подходит к развитым странам, к развивающимся странам может подходить плохо. Модели с акцентом на ожидания иногда для анализа инфляции и уровней безработицы подходят лучше всего; в иное время модели с кейнсианскими элементами лучше справятся с задачей.

Хорхе Луис Борхес, аргентинский писатель, однажды написал рассказ – в один абзац, собственно,– который, возможно, лучше всего показывает методологию точных наук¹³⁷. В этом рассказе описана далекая страна, в которой картографию – науку о том, как делают карты,– довели до курьезных крайностей. Карта провинции была столь подробной, что по размеру равнялась целому городу. Карта империи занимала целую провинцию. Со временем картографы стали еще более честолюбивыми: они нарисовали карту, которая точно, в масштабе 1 : 1, целиком воспроизводила империю. Как насмешливо замечает Борхес, последующие поколения практической пользы от такой негабаритной карты получить не могли. И поэтому карту оставили истлевать в пустыне, а заодно оставили и картографическую науку, которую она представляла.

Мысль Борхеса сегодня по-прежнему ускользает от многих представителей социальной науки (social scientists): понимание требует упрощения и абстрагирования от многих элементов реальности. Лучше всего, реагируя на сложность общественной жизни, не изобретать все более изощренные модели, а изучать действие различных механизмов причинной связи, выясняя затем, какие из них важнее в конкретной ситуации.

Мы пользуемся одной картой, если едем в автомобиле из дома на работу, и другой – если отправляемся в другой город. Но и иные виды карт нужны, если мы едем на велосипеде, идем пешком или собираемся воспользоваться общественным транспортом.

Путешествовать по экономическим моделям – прикидывать, какая подойдет лучше,– значительно труднее, чем выбирать подходящую карту. С той или иной сноровкой практические специалисты используют множество формальных и неформальных эмпирических методов. И я в своей книге «Экономика решает» критикую практику подготовки экономистов за то, что она не дает учащимся должного снаряжения для той эмпирической диагностики, которая необходима в этой области.

Но внутренние критики ошибаются, заявляя, что их дисциплина сбилась с курса, поскольку экономисты до сих пор не достигли консенсуса по «правильным» моделям (своим излюбленным, конечно же). Давайте взращивать экономику во всем ее разнообразии – рациональную и поведенческую, кейнсианскую и классическую, традиционную (orthodox) и нестандартную (heterodox), а нашу энергию посвятим тому, чтобы с большей мудростью выбирать, какой подход использовать в конкретном случае.

Лишь в том случае, когда мы сохраним достаточное разнообразие подходов, мы сумеем понять некоторые ключевые проблемы нашего времени. Рассмотрим два вопроса, весьма обычных при затрагивании проблем выбора экономической политики, – неравенство и последствия, порождаемые технологией и инновацией.

Хорошее и плохое неравенство

В пантеоне экономических теорий необходимость выбора между равенством и экономической эффективностью в свое время занимала далеко не последнее место. Американский экономист Артур Оукен, классическая работа которого по данной теме называется «Равенство и эффективность: важный выбор», считал, что публичная политика сосредоточена на смягчении противоречия между этими двумя ценностями. Совсем недавно, в 2007 г., экономист Томас Сарджент из Нью-Йоркского университета, обращаясь к выпускникам Калифорнийского университета в Беркли, подытожил премудрость экономической науки в двенадцати кратких принципах, и указанный выбор входил в их число¹³⁸.

Уверенность в том, что обеспечение равенства требует пожертвовать экономической эффективностью, основано на одной из самых заветных идей в экономике – на понятии о стимулах. Компаниям и индивидам нужна перспектива более высоких доходов, для того чтобы сберегать, инвестировать, усердно работать и внедрять нововведения. Если налогообложение прибыльных компаний и богатых домохозяйств делает эти перспективы не столь отчетливыми, то снижаются как усилия, так и экономический рост. Социалистические страны, в которых уравнительные эксперименты привели к экономическому бедствию, долгое время были «Приложением № 1» в списке доводов против политики перераспределения.

Однако в последние годы ни экономическая теория, ни эмпирические свидетельства не были благосклонны к этой предположительной необходимости выбора. Экономисты нашли новые аргументы, показывающие, по какой причине успешное функционирование экономики не только совместимо со справедливым распределением благ, но, может быть, даже требует его. Например, в странах с весьма выраженным неравенством, где бедные домохозяйства лишены экономических перспектив и возможностей образования, экономический рост невысок. Далее, имеются скандинавские страны, в которых эгалитарные меры (политика равных возможностей) очевидным образом не препятствуют экономическому процветанию. В 2014 г. экономисты из Международного валютного фонда получили новые эмпирические результаты, которые, видимо, в корне меняют отношение к старому консенсусу¹³⁹. Они обнаружили, что большее равенство связано с ускоренным среднесрочным ростом впоследствии, причем это верно при рассмотрении как разных, так и отдельных стран (across and within countries). Более того, политика перераспределения, как им увиделось, не наносит никакого ущерба показателям развития экономики. Мы, кажется, можем поймать сразу двух зайцев. Вот неожиданный результат, тем более что его обнаружили в МВФ – организации, которая едва ли известна маргинальными или радикальными идеями.

Экономика – такая наука, которая практически не открыла универсальных истин. Подобно почти всему в области общественной жизни, взаимосвязь между равенством и показателями развития экономики, похоже, не является неизменной и зависит от более глубоких причин неравенства и большого числа опосредующих факторов. Итак, формирующийся новый консенсус относительно вредных последствий неравенства, скорее всего, обманчив, как и старый.

Рассмотрим, например, взаимосвязь между индустриализацией и неравенством. В бедной стране, в которой значительная часть рабочей силы занята в традиционном сельском хозяйстве, рост возможностей промышленной занятости в городах, похоже, приводит к неравенству (по крайней мере на ранних этапах индустриализации). В процессе того, как крестьяне переезжают в крупные города и получают более высокую оплату труда, различия доходов растут. Но все же именно этот процесс порождает экономический рост. Все успешные развивающиеся страны прошли через него. В Китае быстрый экономический рост по окончании 1970‐х гг. был связан со значительным усилением неравенства, примерно наполовину обусловленным различием трудовых доходов городских и сельских жителей, которое при этом действовало как мотор экономического роста.

Или же рассмотрим те варианты трансфертной политики (transfer policies), при которых богатые и средние классы облагаются налогами, чтобы повысить доход бедных домохозяйств. Многие страны Латинской Америки, такие как Мексика и Боливия, использовали подобные меры финансово благоразумным образом, добиваясь того, чтобы дефицит государственного бюджета не приводил к высокой задолженности и макроэкономической нестабильности. С другой стороны, в Венесуэле перераспределение путем агрессивных трансфертов в периоды правления Уго Чавеса и сменившего его Николаса Мадуро финансировалось за счет временных нефтяных доходов. Тем самым риску подвергались и трансферты, и макроэкономическая стабильность. Хотя неравенство в Венесуэле снизилось (на текущее время), перспективы экономического роста значительно потускнели.

Латинская Америка – единственный регион мира, где с начала 1990‐х гг. неравенство снизилось. Улучшение социальной политики и рост инвестиций в образование были существенными факторами. Но сокращение различия оплаты между квалифицированными и неквалифицированными работниками (которое экономисты называют «надбавкой за квалификацию») также сыграло важную роль¹⁴⁰. Хороша эта новость или плоха для экономического роста – ответ зависит от причин падения надбавки за квалификацию. Если различия оплаты сократились из-за увеличения относительного предложения квалифицированных работников, мы вправе надеяться, что сокращение неравенства в Латинской Америке не препятствует быстрому росту (и может даже быть одним из его начальных признаков). Но если базовая причина состоит в том, что упал спрос на квалифицированных работников, меньшие различия оплаты труда наводят на мысль о том, что современные отрасли с интенсивным использованием квалифицированного труда, от которых зависит будущий рост экономики, расширяются в недостаточной мере.

В развитых странах причины роста неравенства по-прежнему вызывают споры. Автоматизация и другие технические изменения, глобализация, ослабление профсоюзов, постепенное разрушение норм минимальной оплаты труда, растущая роль финансового сектора (financialization), а также изменение допустимых различий оплаты труда внутри предприятий – все эти изменения сыграли ту или иную роль, причем в США и Европе их сравнительная значимость была неодинакова. Каждый из этих определяющих факторов оказал свое влияние на экономический рост. Хотя понятно, что технический прогресс способствует росту, подъем финансовой отрасли с 1990‐х гг. оказал, вероятно, неблагоприятное воздействие – за счет финансовых кризисов и накопления долга.

Хорошо, что экономисты более не рассматривают необходимость выбора между равенством и экономической эффективностью как железный закон. Нам не следует делать обратную ошибку и заключать, что большее равенство и лучшие показатели развития экономики всегда сопутствуют друг другу. В конце концов в экономике, по правде сказать, лишь одна универсальная истина: всякое бывает.

Различные лики технической инновации

Мы, видимо, живем в ускорившуюся эпоху революционных технических изменений. Нет ни одного дня, чтобы не объявили о каком-то крупном достижении в области искусственного интеллекта, биотехнологии, использования цифровых решений (digitization) или автоматизации. Но те, кому следует знать, куда все это нас ведет, сами не могут определиться.

На одном конце спектра – технооптимисты, которые считают, что мы находимся на пороге новой эры, когда уровень жизни населения по всему миру будет расти быстрее, чем когда-либо. На другом конце – технопессимисты, которые смотрят на разочаровывающую статистику производительности и утверждают, что выгоды от новых технологий для экономики в целом остаются ограниченными. Затем идут техно-обеспокоенные (?), которые соглашаются с оптимистами насчет масштаба и разнообразия нововведений, но боятся неблагоприятных последствий для занятости и равенства возможностей.

Чем различаются эти виды на будущее? Восприятие темпа технической инновации не вызывает слишком больших разногласий. В конце концов кто всерьез сомневается насчет того, что инновации продвигаются быстро? Спорят о другом. Останутся ли эти инновации ограничены несколькими высокотехнологичными секторами (в которых заняты наиболее квалифицированные специалисты и на которые приходится сравнительно небольшая доля ВВП) или распространятся на значительную часть экономики? Последствия любой инновации с точки зрения производительности, занятости и равенства возможностей зависят от того, сколь быстро она распространяется по трудовым и товарным рынкам.

Распространение новых технологий может сдерживаться как со стороны спроса, так и со стороны предложения. Рассмотрим сначала сторону спроса. В богатых странах потребители расходуют основную массу своего дохода на услуги, такие как здравоохранение, образование, транспорт, жилищные услуги и розничные покупки (retail goods). Техническая инновация к сегодняшнему дню оказала сравнительно малое воздействие на многие из этих секторов.

Рассмотрим некоторые цифры из доклада «Цифровая Америка», подготовленного Глобальным институтом McKinsey¹⁴¹. Два сектора в США, которые с 2005 г. испытали самый быстрый рост производительности, – это отрасль информационных и коммуникационных технологий (ICT, information and communications technology) и медиа-индустрия, на которые в общей сложности приходится менее 10% ВВП.

И напротив, государственные службы и здравоохранение, которые совместно дают более четверти ВВП, практически не испытали роста производительности.

Технооптимисты, такие как авторы из McKinsey, смотрят на такие цифры как на возможность: огромный рост производительности все еще предстоит получить от внедрения новых технологий в отстающих секторах. Пессимисты, с другой стороны, думают, что такие различия могут быть структурной, долгосрочной особенностью сегодняшних экономик. Например, историк экономики Роберт Гордон утверждает, что сегодняшние инновации бледнеют на фоне прошлых технических революций с точки зрения их вероятного воздействия на экономику в целом¹⁴². Электричество, автомобили, самолеты, кондиционеры и бытовая техника принципиально изменили образ жизни простых людей. Они проникли в каждый сектор экономики. Возможно, цифровая революция, какой бы впечатляющей она ни была, не достигнет такого охвата.

Что касается сферы предложения, то ключевой вопрос состоит в том, доступен ли инновационному сектору капитал и навыки, которые ему нужны для быстрого и непрерывного расширения. В развитых странах никакое ограничение обычно не является заметной помехой. Но когда для технологии необходима высокая квалификация (а технический прогресс «смещен по квалификации», как говорят экономисты), ее внедрение и распространение будет, как правило, увеличивать различие между заработками низко- и высококвалифицированных работников. Экономический рост будет сопровождаться ростом неравенства, как было в 1990‐е гг.

Проблема в сфере предложения, с которой сталкиваются развивающиеся страны, гораздо серьезнее. Рабочая сила в основной своей массе имеет низкую квалификацию. В исторической перспективе этот факт не препятствовал странам, запоздавшим с индустриализацией, пока серийное производство состояло из трудоемких компоновочных процессов, как в швейной и автомобильной отраслях. Сельчан можно было сделать фабрично-заводскими рабочими практически в одночасье, что для экономики означало значительное повышение производительности. Серийное производство традиционно было средством быстрого повышения уровня дохода.

Но как только серийное производство стало роботизированным и потребовало высокой квалификации, ограничения в сфере предложения стали кусаться. По существу, развивающиеся страны потеряли свое сравнительное преимущество перед богатыми странами. Сегодня в развивающихся странах мы наблюдаем последствия в виде преждевременной деиндустриализации. В мире, где действует преждевременная деиндустриализация, странам с низкими доходами гораздо труднее добиться роста производительности во всех сферах экономики. Как мы видели в одной из предыдущих глав, неясно, имеются ли подходящие заменители для индустриализации.

Экономист Тайлер Коуэн высказал мнение, что развивающиеся страны могут выиграть за счет «просачивания» нововведений из развитых стран: они способны потреблять поток новой продукции по низким ценам¹⁴³. Вот модель того, что Коуэн называет «мобильниками вместо автозаводов». Но вопрос остается: что будут производить и экспортировать эти страны (помимо сырьевых товаров), чтобы получить возможность купить импортные мобильники? В Латинской Америке общеэкономическая производительность буксует, несмотря на значительную инновацию в лучших компаниях и передовых секторах. Видимый парадокс разрешается, если заметить, что быстрый рост производительности, вызванный инновацией, был нейтрализован за счет перехода рабочих из более производительных областей экономики в менее производительные. Это явление я вместе с соавторами назвал «тормозящей структурной перестройкой» (growth-reducing structural change)¹⁴⁴. Этот нежелательный результат становится возможным, когда в экономике имеется серьезный технологический дуализм, а более производительные виды производственной деятельности расширяются недостаточно быстро. К сожалению, имеются определенные свидетельства того, что тормозящая структурная перестройка с недавних пор идет и в США¹⁴⁵.

В конце концов поднимают уровень жизни именно последствия технической инновации в виде роста общеэкономической производительности, а не новшества как таковые. Инновация может соседствовать с низкой производительностью (и наоборот, рост производительности иногда возможен в отсутствие инновации, когда ресурсы перемещаются в более производительные сектора). Технопессимисты это осознают. Оптимисты, может быть, не ошибаются, но им, чтобы доказать свою правоту, нужно сосредоточиться на том, как технологические последствия последовательно развертываются в масштабе всей экономики.

Похвала «лисам»

Мы живем в сложном мире, и поэтому нам приходится упрощать его. Мы подразделяем (классифицируем) людей вокруг нас на друзей и недругов, их побуждения – на добрые и дурные, а события, произрастающие из многих корней, приписываем непосредственным причинам. Такие упрощения помогают нам разобраться в сложностях нашего общественного бытия. Они помогают нам формировать ожидания насчет того, к чему приведут наши и чужие действия, тем самым помогая принимать решения.

Но, поскольку такие «ментальные модели» суть упрощения, они неизбежно ошибочны. Они могут хорошо служить нам, когда мы решаем наши повседневные проблемы, но не учитывают многие подробности и способны привести к нежелательным результатам в случае, когда мы находимся в такой ситуации, где наши «классификации» и готовые объяснения не столь хорошо работают. Термин «культурный шок» описывает ситуацию, в которой наши ожидания насчет поведения людей оказываются до такой степени ошибочными, что мы получаем потрясение от полученных переживаний.

И все же без этих упрощений мы либо растеряемся, либо утратим способность действовать. Хитросплетения причинно-следственных связей нашего общественного бытия таковы, что мы не можем ни вместить их в себя, ни разобраться в них. Итак, наше повседневное поведение и реакции должны быть основаны на неполных и временами некорректных ментальных моделях.

То лучшее, что социальная наука способна нам предложить, не слишком отличается по своей сути. Представители социальной науки (в частности, экономисты) анализируют мир, используя простые идейные конструкции, которые они называют «моделями».

Достоинство таких моделей состоит в том, что они делают явной всю цепь причин и следствий, а поэтому – прозрачными конкретные предположения, на которые опирается конкретное предсказание.

Добротная социальная наука превращает наши непроверенные интуитивные представления в карту с указателями причинных связей. Иногда она показывает, как эти интуитивные представления, будучи доведенными до своих логических завершений, приводят к удивительным, неожиданным результатам.

Совершенно общие конструкции, такие как любимая экономистами модель общего равновесия Эрроу – Дебрё, столь широки и всеобъемлющи, что становятся совершенно бесполезными для объяснения и предсказания реального мира. Полезные модели в социальной науке неизменно являются упрощениями. В них отсутствуют многие подробности, что позволяет сосредоточиться на самом важном аспекте конкретной ситуации. Математические модели специалистов по прикладной экономике являются наиболее явным примером этого. Но упрощенные трактовки, формализованные или нет, составляют хлеб насущный для представителей социальной науки.

Упрощенные исторические аналогии часто играют подобную роль. Например, исследователи международных отношений используют знаменитую встречу Невилла Чемберлена и Адольфа Гитлера в 1938 г. как модель того, как политика умиротворения экспансионистской державы может стать напрасной (или опасной).

Хотя упрощение неизбежно при объяснении чего-либо, оно же является и ловушкой. Легко увлечься конкретными моделями и не суметь распознать, что в изменившихся обстоятельствах нужна иная модель. Как и прочие люди, представители социальной науки склонны к излишней уверенности в своей излюбленной на сегодня модели. Они склонны преувеличивать, в какой мере модель подкреплена, и принижать значение новых фактов, которые ей противоречат. Это явление называют «подкрепляющим уклоном» (confirmation bias).

В мире, где обстоятельства разнообразны и переменчивы, представители социальной науки способны нанести реальный ущерб, используя неверную модель. Неолиберальные экономические меры, в основе которых – развитые (well-functioning) рынки, в развивающихся странах дали осечку. Точно так же и плановые модели, предполагавшие компетентных и толковых чиновников, потерпели провал в прежнюю эпоху. Теория эффективных рынков сбила с курса творцов политики, поскольку побуждала их провести излишнее финансовое дерегулирование. Использование аналогии с Мюнхеном 1938 г. может дорого обойтись в конкретном международном конфликте, в случае когда ситуация более напоминает Сараево 1914 г.

Итак, как нам следует выбирать среди различных упрощений реальности? Проведение строгих эмпирических проверок может в конечном итоге решить вопросы (например, о том, страдает сегодняшняя экономика США в большей мере от кейнсианской нехватки спроса или от неясности экономического курса). Однако зачастую нам нужно принимать решение в режиме реального времени, не пользуясь выгодами окончательного эмпирического подтверждения. Мое исследование по диагностике экономического роста, которое проведено совместно с Рикардо Хаусманом, Андресом Веласко и другими, является примером подобного рода работы. В ней показано, как в конкретной ситуации можно среди многочисленных ограничителей роста экономики выявить тот, который сдерживает в большей мере¹⁴⁶. К сожалению, экономистов и других представителей социальной науки практически не учат тому, как следует выбирать среди альтернативных моделей. Такое качество, кроме того, не получает профессионального вознаграждения. Разработка новых теорий и эмпирических критериев рассматривается как наука, в то время как проявление рассудительности явно является ремеслом.

Философ Исайя Берлин провел замечательное различие между двумя видами мышления, которые он отождествил с ежом и лисой¹⁴⁷. Еж захвачен единственной масштабной идеей, которую он неослабно применяет. Лиса, напротив, лишена масштабного видения и смотрит на мир с самых разных точек зрения, некоторые из них даже противоречат друг другу.

Мы всегда сумеем предугадать подход ежа к той или иной проблеме. Точно так же мы сумеем предсказать, что «рыночные фундаменталисты» всегда будут предписывать большую свободу рынков вне зависимости от природы экономической проблемы. Лисы в своих головах несут конкурирующие (даже, может быть, несовместимые) теории. Они не привязаны к конкретной идеологии. Им легко мыслить ситуативно. Пользуясь языком Дэниела Дрезнера, лисы – «идейные лидеры» (thought leaders), в то время как ежи – настоящие «публичные интеллектуалы»¹⁴⁸.

Те исследователи, которые способны переходить от одних рамок объяснения к другим в зависимости от ситуации, с большей вероятностью укажут нам правильное направление. Миру нужно меньше ежей и больше лис.

Глава 7
Экономисты, политика и мир идей

В ОТНОШЕНИИ тех, кто работает в мире идей, экономисты странным образом хранят молчание о роли идей в процессе формирования поведения и итогов общественного развития (social outcomes). Вместо этого они сосредоточивают внимание на «интересах», то есть на грубом, эгоистичном мотиве продвижения собственного положения в материальной, общественной и политической областях. Но все же без идей – о том, как устроен мир, каких целей нам следует добиваться и какие стратегии их достижения возможны,– представление о собственном интересе бессодержательно и бесполезно. Идентичности, нормы поведения, возможности и ограничения – все они формируются идеями, витающими в воздухе, причем не одних лишь экономистов!

Серьезное отношение к идеям помогает нам решить многие головоломки из общественной и политической жизни. Почему в одних странах элиты, из опасения подорвать свою политическую власть, блокируют реформирование экономики и в то же время активно поддерживают его в других странах? Почему интеллектуалы и политические партии левого фланга превратились в застрельщиков глобализации и не смогли по этой причине откликнуться на итоговую негативную реакцию? Что побудило белый средний класс Америки голосовать против своего видимого собственного экономического интереса на президентских выборах в 2016 г.? Что столь же важно, серьезное отношение к идеям помогает нам покинуть железную клетку своекорыстных интересов (vested interests) в процессе нашего движения к реформированию экономической и политической жизни.

Чистая экономика и политическая экономия

Было время, когда мы, экономисты, держались в стороне от политической борьбы. Мы рассматривали свою работу как процесс описания того, как функционируют рыночные экономики, в каких случаях они терпят сбои и каким образом продуманные меры экономической политики способны повысить экономическую эффективность. Мы анализировали проблемы выбора между альтернативными устремлениями (например, между равенством возможностей и экономической эффективностью) и предписывали меры экономической политики, которые обеспечивают желаемые экономические результаты, включая равенство возможностей. Политики решали, принимать или нет наши рекомендации, а чиновники – как исполнять их.

Затем некоторые из нас стали более честолюбивыми. Разочарованные тем фактом, что значительная часть наших рекомендаций остается незамеченной (так много решений на базе свободных рынков все еще ждет своего использования!), мы обратили наш аналитический инструментарий на поведение самих политиков и чиновников. Мы начали рассматривать политическое поведение с помощью тех же конструкций, которые мы использовали для анализа решений потребителей и производителей в рыночной экономике. Политики стали максимизирующими свой доход поставщиками преференций (policy favors); граждане – рентоориентированными лоббистами и «особыми интересами» (special interests); политические системы – торговыми площадками, на которых голоса и политическое влияние обмениваются на экономические выгоды.

Так родилась политэкономия рационального выбора и та разновидность теоретических построений, которую многие политологи охотно имитировали. Видимой выгодой было то, что мы теперь смогли объяснить, почему политики делают так много вещей, которые на первый взгляд нарушают экономическую рациональность. В самом деле, не было нарушения работы экономики, объяснить которое не могли бы два слова – своекорыстные интересы.

Почему так много отраслей закрыто для реальной конкуренции? Потому что политики подконтрольны нынешним игрокам, которые и пожинают ренту¹⁴⁹. Почему государства воздвигают барьеры на пути международной торговли? Потому что торговый протекционизм выгоден сплоченным и политически влиятельным силам, а потребители разрознены и не организованы¹⁵⁰. Почему политические элиты блокируют реформы, которые подстегнут рост и развитие экономики? Потому что рост и развитие подорвут их политическую власть¹⁵¹. Почему происходят финансовые кризисы? Потому что банки берут под контроль процесс принятия соответствующих решений с целью получить возможность принимать излишние риски в ущерб основной массе населения¹⁵². Например, после финансового кризиса многие экономисты возложили вину за него на значительное влияние крупных банков. Как говорят они, именно в силу того, что политики обязаны финансовым кругам, действующие регуляторные нормы позволяют этим кругам получать колоссальные выгоды с огромным ущербом для общества.

Наиболее распространенная теория политического процесса является и наиболее простой: сильные достигают желаемого. Финансовое регулирование определяется интересами банков, политика здравоохранения – интересами страховых компаний, налоговая политика – интересами богатых. Те, кто способен повлиять на власть (government) в наибольшей мере,– контролируя ресурсы, информацию, доступ или открыто угрожая насилием,– в итоге добиваются своего.

То же самое в масштабе планеты. Говорят, международная политика определяется, прежде всего, национальными интересами, а не симпатиями к другим странам и не интересами глобального сообщества. Международные соглашения невозможны, если они не соответствуют интересам США и (в большей и большей мере) других набирающих силу крупных держав. При авторитарных режимах осуществляемые меры экономической политики являются прямым выражением интересов правителя и его окружения (cronies).

Вот привлекательная трактовка, за счет которой мы без большого труда объясним, каким образом политический процесс так часто порождает нежелательные последствия. Указанные последствия – хоть при демократии, хоть при диктатуре, хоть на международной арене – отражают способность держателей узких, особых интересов достигать результатов, вредных для большинства. Чтобы изменить мир, нам нужно понять его. И такой подход к анализу, казалось, обеспечивает нам более высокий уровень понимания экономико-политических последствий.

Но во всем этом был глубокий парадокс. Чем больше мы заявляли, что даем объяснения, тем меньше оставалось возможностей что-то улучшить. Если те держатели корыстных интересов, которым обязаны политики, определяют поведение последних, то слова экономистов в защиту реформ экономической политики неизбежно пройдут мимо ушей. Чем полнее наша социальная наука, тем бессмысленнее наш анализ экономической политики.

Здесь полезно провести аналогию между науками о человеке (human sciences) и естественными науками – не для того, чтобы сказать, будто одни и вторые похожи, а чтобы прояснить различия. Рассмотрим взаимосвязь между наукой и техникой (engineering). Когда понимание учеными законов природы углубляется, конструкторы (engineers) способны строить более совершенные мосты и здания. Усовершенствования в естественных науках увеличивают, а не уменьшают нашу способность формировать физическую среду нашего обитания.

Взаимосвязь между политической экономией и анализом экономической политики совершенно иная. Когда мы делаем поведение политиков неотъемлемой частью модели (на жаргоне экономистов, когда мы эндогенизируем его), политическая экономия «разоружает» специалистов по экономической политике. Дела идут так, как если бы физики придумали теории, которые не только объясняют природные явления, но заодно и определяют, какие именно мосты и здания должны строить конструкторы. Вряд ли тогда будет какая-нибудь потребность в конструкторских школах (engineering schools).

Если вам кажется, что здесь что-то не так, значит, вы кое-что заметили. По сути, наши нынешние идейные основы политико-экономического анализа содержат множество неявных предположений о системе идей, лежащих в основе функционирования наших общественных и политических систем. Сделайте эти предположения явными, и решающая роль своекорыстных интересов испарится. Разработка экономической политики, политическое лидерство и человеческий фактор (human agency) возвращаются к жизни.

Первичность идей

Джон Мейнард Кейнс однажды замечательно сказал, что «люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого». Он, вероятно, высказался недостаточно точно. Идеи, которые породили, например, необузданную глобализацию и финансовые крайности (financial excess) несколько последних десятилетий, исходили от экономистов, которые, по большей части, очень даже живы. Те, кто списывает глобальный финансовый кризис 2008–2009 гг. на счет значительного влияния крупных банков, не замечают узаконивающую роль, которую сыграли сами экономисты. Именно экономисты с их идеями добились того положения дел, при котором убежденность творцов политики и регуляторов – то, что хорошо для Уолл-стрит, хорошо и для Мейн-стрит¹⁵³ – считается добропорядочной.

Интересы не зафиксированы и не предопределены. Они сами формируются идеями – представлениями о том, кто мы, чего мы пытаемся достичь и как устроен мир. Наше понимание собственного интереса всегда преломляется через призму идей. По правде говоря, у нас нет «интересов». У нас есть идеи о том, каковы наши интересы.

Рассмотрим компанию в сложной ситуации, которая пытается улучшить свою конкурентоспособность. Одна стратегия состоит в том, чтобы уволить часть рабочих и передать производство в Азию – туда, где дешевле. Или же эта компания может вложить деньги в повышение квалификации и добиться большей производительности рабочей силы при большей преданности компании, а тем самым – более низких расходов, связанных с текучестью кадров. Она может конкурировать по цене или по качеству. Тот факт, что владельцы компании имеют собственные интересы, мало говорит нам о том, какую из этих стратегий они выберут. Что в конечном итоге определяет выбор компании? Целый ряд субъективных оценок вероятности различных сценариев наряду с расчетом соответствующих издержек и выгод.

Подобным образом, представьте себе, что вы – самовластный правитель в бедной стране. Каким образом лучше всего удерживать свою власть и предупреждать внутренние и внешние угрозы? Создаете ли вы сильную, экспортно-ориентированную экономику? Или замыкаетесь внутри страны и благоволите к друзьям-военным и прочим «своим» людям – в ущерб почти всем остальным? В Восточной Азии авторитарные правители воспользовались первой стратегией, а на Ближнем и Среднем Востоке избрали вторую. У них были разные представления о том, каковы их интересы.

Или рассмотрим роль Китая в мировой экономике. По мере становления КНР как крупной державы ее руководителям придется решить, какого рода систему международных отношений они хотят. Возможно, они решат опереться на существующий режим многосторонних отношений, который хорошо послужил им в прошлом, и усилить его. Но возможен и другой путь, при котором они предпочтут развивать двусторонние, конкретно обусловленные взаимосвязи (ad hoc relations), позволяющие им извлечь большую выгоду из своих транзакций с отдельными странами. Мы не можем предсказать конкретный вид, который примет мировая экономика, лишь на основе соображения о том, что Китай и его интересы будут играть все большую роль.

Мы могли бы множить такие примеры бесконечно. Что больше служит внутренним политическим успехам властей Германии: навязывание Греции политики жесткой экономии за счет (в конечном итоге) еще одной реструктуризации долга или смягчение этой политики, которое, возможно, даст Греции шанс избавиться от долгового бремени? Что наилучшим образом обеспечивает интересы США во Всемирном банке: непосредственное назначение американца на должность его президента или сотрудничество с другими странами для подбора наиболее подходящего кандидата, не обязательно американца?

Тот факт, что мы с жаром обсуждаем такие вопросы, наводит на мысль о том, что всем нам свойственны самые разные представления о том, каков собственный интерес. Наши интересы на самом деле зависят от наших идей.

Итак, откуда берутся эти идеи? Творцы политики, подобно всем нам, являются рабами моды. Их представления о возможном и желаемом формируются духом времени (zeitgeist), «идеями из воздуха». Это значит, что экономисты и другие идейные лидеры способны оказывать значительное влияние – к добру или худу. Экономисты влюблены в те теории, где организованные особые интересы считаются корнем всех политических зол. В реальном мире им не увильнуть столь легко от ответственности за те дурные идеи, которые они так часто плодят. Влиянию сопутствует ответственность.

Выявление роли идей

Всякий политико-экономический анализ, в котором организованные интересы не занимают видного места, по-видимому, остается бессодержательным и неполным. Но отсюда не следует, что именно интересы в конечном итоге определяют политические результаты. На самом деле однозначного соответствия интересов результатам нет. Данное соответствие зависит от многих неявных предположений о представлениях политических игроков насчет: 1) своих целей (objectives), 2) устройства этого мира и 3) набора инструментов, располагаемых ими для продвижения своих интересов. Важно, что эти представления подвержены как манипуляции, так и инновации, что делает их частью политической игры. На самом деле существует полезная аналогия между изобретательством в области техники, которое экономисты ныне методично делают эндогенным элементом своих моделей, и инвестициями в убеждение и программную инновацию (policy innovation) на политической арене. Своекорыстные интересы, как только будет распознана их текучая природа, станут гораздо менее влиятельными, а пространство возможных исходов – гораздо более широким.

Хотя невысказанные предположения играют свою роль во всех экономических моделях, неспособность распознать роль идей в процессе формирования интересов (и следования им) приводит к особо серьезным последствиям в политической экономии. Учет идей позволяет нам дать более убедительное объяснение и статичности, и переменам в политико-экономической жизни. Он предоставляет нам возможность преодолеть четко выраженную границу между анализом экономической политики (тем, что следует делать) и политической экономией (тем, что фактически происходит). Он также дает нам объяснение многих загадок реальности. Почему люди поддерживают меры, которые, по видимости, не соответствуют их «интересу»? Почему многие реформы оказываются выгодными тем элитам, которые прежде блокировали их? Почему внешне сходные группы определяют свои интересы столь разным образом? Почему своекорыстные интересы, которые когда-то казались несокрушимыми, иногда внезапно исчезают?

Давайте рассмотрим, каким образом идеи находят свою дорогу, обычно неявным образом, в наработанные схемы теоретизирования о политической экономии.

Каждая модель рационального выбора исходит из целенаправленного поведения принимающих решения лиц. Обычно поведение определяется за счет предположения о том, что индивиды решают то, что экономисты назвали бы корректной оптимизационной задачей. Необходимо задать по меньшей мере три составных элемента такой оптимизационной задачи: целевую функцию (наподобие функции полезности потребителя), набор ограничений (таких, как бюджетное ограничение) и набор оптимизирующих переменных (наподобие уровней потребления). Политико-экономические модели рационального выбора переносят эту конструкцию на политическую арену. Политические игроки – избиратели, лоббисты, элиты, конгрессмены – изображаются как рационально мыслящие индивиды, которые решают явно прописанные оптимизационные задачи. Это означает, что они максимизируют функцию полезности, зависящую от потребления, рентных поступлений или политических выгод, действуя в рамках ограничений, наложенных правилами игры, как экономическими, так и политическими. При этом они избирают ряд действий, которые в различных моделях могут включать голосования, выплаты политикам, неподчинение власти и его подавление, чтобы максимизировать свою целевую функцию при заданных ограничениях.

Например, если изложить проще, коммерческие лоббисты решают, сколько им следует потратить на политические пожертвования в обмен на тарифную защиту, принимая во внимание тот факт, что политики ценят не только пожертвования, но и общественное благосостояние¹⁵⁴. Или же диктатор решает, развивать ли ему экономику своей страны с тем, чтобы максимизировать межвременной поток рентных поступлений, принимая во внимание тот факт, что его решение влияет как на экономические, так и на политические результаты, включая продолжительность его пребывания у власти¹⁵⁵.

Идеи входят в эту конструкцию несколькими различными способами, которые редко распознаются. На самом деле каждая из трех составных частей оптимизационной задачи (предпочтения, ограничения и оптимизирующие переменные) основана на целом ряде подразумеваемых идей (представлений).

1. Предпочтения формируются представлениями о том, кто мы и каких целей должны добиваться.

2. Ограничения формируются нашими представлениями о том, как устроен мир.

3. Оптимизирующие переменные определяются представлениями о том, какими инструментами мы располагаем.

Давайте обсудим каждый из этих пунктов поочередно (здесь и в следующей главе), представив примеры из нашей нынешней сложной политико-экономической ситуации с тем, чтобы проиллюстрировать их. Я подчеркиваю, что не ставлю под сомнение рациональность или практическую полезность (utility) базовой оптимизирующей конструкции на политической арене. Моя цель – изучить роль идей (каким образом они влияют на то, как определяют интересы и как следуют им), обсудить роль экономистов (как позитивную, так и негативную) и, в свою очередь, открыть дорогу новым, более плодотворным идеям.

Предпочтения: кто мы?

Собственный интерес предполагает представление о собственном «я» – о том, кто я и какова моя цель. Во многих прикладных экономических задачах цели, которых мы добиваемся, ясны. Разумно предположить, что домохозяйства хотят максимизировать свой потребительский излишек (consumer surplus), а производители – прибыль, хотя эти предположения не всегда являются однозначно непротиворечивыми. В области политики выбор того, что необходимо максимизировать, гораздо менее очевиден: в зависимости от конкретного случая, правдоподобными могут оказаться честь, слава, репутация, уважение, доход, продолжительность пребывания в должности и «благо страны». Как написал Юн Эльстер в своей критике рациональных политико-экономических конструкций, пытавшихся объяснить имевшие место в истории процессы политического развития, французскую знать XVII в. могли интересовать, наряду с материальными выгодами, честь и слава¹⁵⁶. Человеческое поведение в значительной мере определяется абстрактными идеалами, священными ценностями или представлениями о верности, которые нельзя свести к экономическим целям. Исследования антропологов и психологов говорят, что «люди будут убивать и умирать не только для того, чтобы сохранить свои жизни или защитить родных и близких, но и за идею – то представление о должном и недолжном, которое они составляют о самих себе, о том, „кто мы“»¹⁵⁷. Эта мысль не должна вызывать разногласий в эпоху взрывов, устроенных террористами-смертниками.

Вопрос о том, как мы оцениваем различные состояния общества и делаем выводы на предмет того, содействуют ли они нашим «интересам», принципиальным образом зависит от того, как мы определяем самих себя. Мы можем сознавать себя как члена общественного класса («средний класс»), этнической группы («белое большинство»), религиозной общности («евангельский христианин»), политической нации («гражданин мира»), поколения («бэби-буме-ры»), профессиональной группы («преподаватели») и бесчисленным множеством иных возможных идентичностей. Как предположил Амартия Сен, мы даже могли бы совмещать в разной степени все эти идентичности¹⁵⁸.

Одно из устоявшихся направлений исследований в политологии долгое время исходит из того, что интересы политических игроков конструируются обществом, а не определяются конкретными материальными обстоятельствами. В этой «конструктивистской» традиции понятия об интересах возникают эндогенно из общественных норм, идеологий и представлений о причинных связях¹⁵⁹. Интересы, на самом деле,– «одна из форм идей»¹⁶⁰. В параллельной дискуссии по международному праву друг другу противостоят «правовые реалисты», которые утверждают, что поведение стран определяется исключительно или главным образом национальными интересами, и те исследователи, которые признают значительную роль норм справедливости или права¹⁶¹.

Экономисты редко осмеливались заходить так далеко, как представители некоторых упомянутых выше дисциплин, в том, что касается осознания указанных тонкостей собственного интереса и идентичности. Однако влияние идей на формирование предпочтений украдкой проникло в различные направления экономических исследований. Например, в макроэкономической литературе, рассматривающей партийность и политический процесс, политические партии наделяются явно прописанными идеологиями, обычно представленными в виде различных весовых коэффициентов предпочтения между инфляцией и безработицей¹⁶². Эти различия предпочтений обычно задаются извне модели, без особого объяснения. В последнее время появились отдельные исследования, на макро- и микроуровне, в которых рассматривается вопрос о том, как идеологии формируются и развиваются. В этих работах анализируется формирование политических предпочтений под воздействием итогов общественного развития, средств массовой информации и переживаний раннего детства¹⁶³.

Работу Джорджа Акерлофа и Рейчел Крэнтон по экономической теории идентичности здесь особенно уместно упомянуть¹⁶⁴. Акерлоф и Крэнтон рассматривают модели, в которых индивиды связывают себя с конкретными социальными группами, а свое желательное поведение выводят из характеристик упомянутых групп. Рабочие, например, могут приобретать идентичности, которые смягчают ограничение совместимости со стимулами в отношениях с работодателями и побуждают вести себя в большем соответствии задачам своих компаний. В свою очередь, работодатели могут пытаться менять такие идентичности с целью повысить производительность. Такие модели могли бы объяснить целый ряд «аномальных» политических шагов, включая голосование против непосредственных материальных интересов. Но возможность использования этого подхода к анализу явлений политической жизни все еще не получила большого внимания.

В каждой из перечисленных конструкций идеи играют крайне важную роль. Они перестают быть неявными факторами или второстепенными обстоятельствами и начинают напрямую определять предпочтения, а поэтому и формировать модели политического поведения. Этот способ восприятия требует привлечения представителей социальной науки для разработки вопросов об источниках происхождения идей и путях их распространения и усвоения.

Интересы формируются идентичностями, а идентичности, в свою очередь, формируются нашим общественно-политическим взаимовлиянием. Успешные политические лидеры знают, что идентичности поддаются формированию в политических целях. Рассмотрим, как богачи в США избежали возмущения широких народных масс неравенством, несмотря на огромное увеличение концентрации доходов в последние десятилетия.

Как правят богатые

Трудно назвать новостью тот факт, что богатые обладают большей политической властью, чем бедные, даже в демократических странах, где каждый располагает на выборах одним голосом. Но два политолога, Мартин Джиленс и Бенджамин Пейдж, недавно получили некоторые неприятные результаты относительно США, из которых следуют весьма неожиданные выводы относительно функционирования демократии – в США и во всем мире¹⁶⁵. Исследование этих авторов опирается на подготовительную работу Джиленса, который кропотливо собрал данные опросов общественного мнения примерно по двум тысячам вопросов политического курса (policy questions) за период с 1981 по 2002 г. Затем эти двое анализировали, был ли взят соответствующий политический курс американскими федеральными властями не позднее четырех лет после указанного опроса, и отслеживали, насколько близко этот итог соответствует предпочтениям избирателей в различных точках распределения дохода.

Когда предпочтения «среднего» избирателя (то есть избирателя, находящегося посредине распределения доходов) рассматриваются сами по себе, возникает впечатление, что они оказывают ярко выраженное положительное влияние на итоговый отклик властей. Тот или иной курс, который предпочел бы средний избиратель, вводится в действие со значительно большей вероятностью. Но, как замечают Джиленс и Пейдж, это создает обманчиво оптимистичное впечатление о представительности (representativeness) решений властей. Предпочтения среднего избирателя и предпочтения экономических элит не слишком отличаются по большинству вопросов политического курса. Например, обе группы хотели бы видеть высокую обороноспособность и крепкую экономику. Лучше было бы проверить, как действует власть, когда взгляды двух групп расходятся.

Для проведения такой проверки Джиленс и Пейдж устроили «соревнование» предпочтений средних избирателей и предпочтений экономических элит (определяемых как 10% самых богатых индивидов), чтобы понять, какие избиратели оказывают большее влияние. Они обнаружили, что воздействие среднего избирателя падает до незначимых уровней, в то время как влияние экономических элит остается существенным.

Вывод ясен: когда интересы элит отличаются от интересов остальных членов общества, именно их взгляды (почти исключительно) имеют значение. При этом, как объясняют Джиленс и Пейдж, нам следует рассматривать предпочтения 10% самых богатых как индикатор взглядов истинных богачей (например, 1% богатейших), то есть подлинной элиты. Джиленс и Пейдж сообщают похожие результаты относительно организованных групп интересов, которые способны оказывать мощное влияние на выбор политического курса. Как они указывают, после того как учтены согласованные позиции групп интересов и предпочтения состоятельных американцев, «практически неважно, что думает основная часть населения».

Эти обескураживающие результаты ставят важные вопросы. Каким образом политики, которые не соответствуют предпочтениям огромного большинства своих избирателей, избираются и, что еще важнее, переизбираются, при этом исполняя требования главным образом наиболее состоятельных индивидов?

Объяснение отчасти может состоять в том, что большая часть избирателей плохо понимает, как работает политическая система и каким образом она перекошена в пользу экономической элиты. Джиленс и Пейдж подчеркивают, что их результаты не означают, что политика властей ухудшает положение среднего гражданина. Рядовые граждане часто действительно получают желаемое, поскольку их предпочтения зачастую сходны с предпочтениями элиты. Эта корреляция предпочтений двух групп, возможно, мешает избирателям разглядеть пристрастность политиков.

Но другая часть ответа на данный вопрос, более неприятная, возможно, сокрыта в тех стратегиях, которые используют политические лидеры, добиваясь избрания. Политик, который представляет интересы в первую очередь экономических элит, должен искать другие средства привлечения внимания масс. Такие альтернативы обеспечивает политический процесс на базе национальных чувств, политического или религиозного сектантства (sectarianism) и идентичности. В его основе – культурные ценности и система символов, а не интересы «хлеба насущного». Когда политический процесс базируется на этих основаниях, выборы выигрывают те, кто с наибольшим успехом готовит «к дальнейшей работе» наши дремлющие культурные и психологические характеристики (markers), а не те, кто лучше всего выражает наши экономические интересы.

Карл Маркс замечательно сказал, что религия – «опиум народа»¹⁶⁶. Что он имел в виду? Тот факт, что религиозное чувство способно затуманить те материальные лишения, которым рабочие и другие эксплуатируемые лица подвергаются в своей повседневной жизни. Весьма похожим образом усиление правых религиозных групп и сопутствующие ему культурные войны за «семейные ценности» и другие весьма политизированные вопросы (такие, как иммиграция) помогли отгородить американский политический процесс от резкого усиления экономического неравенства с конца 1970‐х гг. СМИ и мозговые центры правого фланга рассказывали сказки, которые побуждали избирателей с «застоявшимися» доходами связывать свои затруднения с меньшинствами (афроамериканцами, иммигрантами, женщинами на социальных пособиях), которым власть вроде бы благоволит за их счет¹⁶⁷. В результате консерваторы оказались способны сохранить власть, несмотря на проведение ими экономико-социальных мер, которые враждебны интересам среднего и более низких классов общества.

Как я говорил в главе 4 при обсуждении развивающихся стран, политическая борьба на поле идентичности пагубна, потому что она обычно очерчивает границы некоей тесно сплоченной и привилегированной общественной группы и требует исключения «посторонних» – лиц, отличающихся страной происхождения, ценностями, религией, этнической принадлежностью. Лучше всего это видно в нелиберальных демократиях, таких как Россия, Турция и Венгрия. Чтобы сплотить свою электоральную базу, руководители этих стран интенсивно используют национальные, культурные и религиозные символы. При этом они обычно разжигают неприязнь к религиозным и этническим меньшинствам. Эта уловка отлично окупается во время выборов для тех режимов, которые представляют интересы экономических элит (и зачастую насквозь коррумпированы).

Усиление неравенства в развитых и развивающихся странах планеты, таким образом, наносит двойной удар демократическому политическому процессу. Оно не только ведет к лишению прав среднего и более низких классов общества, но и поддерживает среди элиты ядовитую сектантскую политику (politics of sectarianism).

Ограничения: модели устройства мира

Далее перейдем ко второму набору идей, которые входят в «оптимизационную задачу», обрисованную в начале данной главы,– к представлениям о том, как устроен мир. Инвесторы, потребители, рабочие и творцы политики – все они действуют в рамках некоторых рабочих предположений о причинных взаимосвязях в окружающем мире. Их взгляды на мир формируют их восприятие последствий собственных и чужих действий в сферах экономики и политики. Эти представления могут находиться по ту или иную сторону важнейших разногласий в истории экономической мысли. Когда экономика лучше работает: в условиях laissez-faire или планирования? Рост и развитие экономики быстрее идут в условиях свободы торговли или протекционизма? Требует ли макроэкономическая стабильность антициклической политики по Кейнсу или невмешательства государства в экономику по Хайеку? Каждая из перечисленных точек зрения предполагает свою модель того, как функционирует экономика, а поэтому и различные выводы для политического поведения. В последние десятилетия целый ряд экономических идей (вспомним кейнсианизм, монетаризм, рациональные ожидания и «вашингтонский консенсус») помогли изменить понимание «экономической реальности» как элитами, так и прочими группами. Тем самым они изменили политическое равновесие.

Диктатор (autocrat), извлекающий ренту, вероятно, обложит своих подданных налогом по полной программе в ситуации, когда он считает, что у них практически нет выбора – лишь расплатиться сполна. Тот же самый диктатор будет более сдержан, когда считает, что подданные способны уклоняться от введенного налога или воздвигнуть действенную оппозицию. Какая из этих двух моделей верна? «Неверие в эластичность» (то есть убежденность в том, что хозяйственная деятельность обычно не реагирует на цены) лежало в основе широкого консенсуса в поддержку дирижистских мер политики экономического развития 1950‐х и 1960‐х гг. Пратап Мех-та и Майкл Уолтон описывают когнитивную карту (cognitive map) Дж. Неру, которая определила траекторию развития Индии на десятилетия после получения независимости. Необходимость «большого инвестиционного толчка» (big investment push), недоверие к частному сектору, акцентирование ведущей роли капитальных товаров и неверие в экспорт (страх того, что его расширение наткнется на серьезные ограничения) – все это выводится из представлений о том, как работает (или не способна работать) рыночная система¹⁶⁸. По мере того как исследования показывали, что бедные, как и богатые, откликаются на ценовые стимулы, меры экономической политики в развивающихся странах начали двигаться в сторону рынка¹⁶⁹.

Экономическая наука всецело сосредоточена на уточнении (sharpening) наших представлений о «правильной модели» в соответствующей ситуации (эту мысль я буду развивать ниже). Но действующие лица наших мысленных политико-экономических конструкций живут в тех мирах, где эти вопросы, по сути, уже решены. Они убеждены, что знают, как устроен мир, если не в точности, то, по меньшей мере, в вероятностном смысле. Даже если они на время расходятся во мнениях, утверждают приверженцы этого взгляда, в итоге агенты достигнут согласия о «правильной модели» – по мере развертывания событий и ответных реакций на конкретные меры осуществляемой политики. На практике, однако, люди зачастую принижают значимость тех фактов, которые кажутся несовместимыми с их моделью мира. Они оставляют без внимания аномальные результаты, рассматривая их как нечто случайное или как результат недостаточно строгого проведения их излюбленной политики. Индивиды с различными изначальными представлениями могут выводить совершенно разные заключения из одного и того же новостного сообщения. Наблюдая внезапный рост безработицы, кейнсианец может утвердиться в своем представлении о том, что денежно-кредитная политика слишком жесткая, в то время как монетарист может сделать вывод о том, что денежно-кредитная политика еще менее строгая, нежели он думал, и что на данный момент она мешает созданию рабочих мест, поскольку порождает ожидания инфляции в будущем¹⁷⁰. Кроме того, даже если все игроки рациональны и полностью просчитывают ситуацию, представления об истинной модели не обязательно сближаются тогда, когда внешняя среда достаточно изменчива¹⁷¹.

Более реалистичное изображение действительности, возможно, состоит в том, что когнитивные и прочие ограничения вынуждают политических игроков жить в мире глубокой неопределенности, связанной с их пониманием причинных взаимосвязей¹⁷². Их представление о мире может быть ошибочным и может оставаться таковым даже перед возникновением новых фактов, в случае если эти факты используются лишь для подтверждения прежних представлений. И наоборот, новая информация может показывать реалии, ранее не рассматривавшиеся. Например, избиратели могут обнаружить, что должностное лицо имеет давнее уголовное прошлое, причем такая возможность, может быть, не входила в их прежние расчеты. Новое интересное направление в эмпирической литературе стало фиксировать, как обнародование такой информации способно повлиять на поведение избирателей¹⁷³.

Рассмотрим опыт глобального экономического и финансового кризиса последних лет и то, в какой мере он изменил представления. Многие наблюдатели, такие как Саймон Джонсон и Джеймс Квак, заявили, что те меры экономической политики, которые породили этот кризис, были результатом того, что могущественные банковские и финансовые круги добились своего. Это напоминает непосредственное применение теории особых интересов¹⁷⁴. Но все же в отсутствие волны идей «из воздуха», которые благоприятствовали финансовой либерализации и саморегулированию, а также подчеркивали невозможность (или нежелательность) государственного регулирования, эти своекорыстные интересы получили бы заметно меньше поддержки. В конце концов могущественные держатели интересов редко добиваются своего, неприкрыто отстаивая свою собственную выгоду. Вместо этого они пытаются придать законность своим доводам, утверждая, что указанные меры соответствуют интересам общества. Довод в пользу финансового дерегулирования состоял не в том, что оно хорошо для Уолл-стрит, а в том, что оно хорошо для Мейн-стрит.

Другие наблюдатели заявили, что финансовый кризис стал результатом избыточного вмешательства государства с целью поддержать жилищные рынки, особенно обслуживающие заемщиков с низкими доходами. Эти доводы также были основаны на определенных идеях – на представлениях о социальной значимости (social value) наличия собственного жилья и недостаточном внимании финансового сектора к лицам с низкими доходами. Чарльз Каломирис и Стивен Хабер высказывают суждение о том, что именно альянс между банковскими кругами и общественными группами (последние старались увеличить наличие собственного жилья среди групп с низкими доходами) сыграл ключевую роль¹⁷⁵. И вновь, идеи видимым образом сформировали взгляды этих групп и политиков на то, как устроен мир, а тем самым их заинтересованность действовать теми путями, которые спровоцировали кризис. Прояви общественные группы больше внимания к проблемам задолженности, они, может быть, были бы менее заинтересованы в расширении наличия собственного жилья среди бедных. Наконец, хотя все участники событий наблюдали одну и ту же Великую рецессию, сравнительно немногие в результате изменили свои основополагающие представления о том, чрезмерно или недостаточно регулируется финансовый сектор.

Особый класс

Очень богатые, как замечательно писал Фрэнсис Скотт Фицджеральд, «не такие, как ты и я». Их богатство делает их «циничными там, где мы доверяем друг другу», и заставляет их думать, что «они лучше, чем мы»¹⁷⁶. Если эти слова звучат сегодня как истина, возможно, дело в том, что в момент их написания, в 1926 г., неравенство в США достигло высот, сравнимых с сегодняшними.

Ранее мы уже видели, как богатые и политическая элита способны манипулировать групповыми идентичностями для формирования политических предпочтений внеэлитных групп. Но откуда богатые берут свои представления о том, в чем состоит их собственный наилучший интерес?

Когда неравенство в развитых странах было не столь резко выражено, пропасть между сверхбогатыми и остальными членами общества казалась не такой колоссальной – не только с точки зрения дохода и богатства, но и с точки зрения привязанностей (attachments) и общественных устремлений. У богатых, конечно же, было больше денег, но они каким-то образом все-таки казались частью того же самого общества, что и бедные, осознавая, что география и гражданство заставляют их разделять общую судьбу. Их ментальная карта того, как устроен мир, заставляла их шире участвовать в жизни общества.

Марк Мизручи показал, как американской корпоративной элите в послевоенную эпоху были свойственны «нравственное представление о гражданской ответственности и разумный эгоизм»¹⁷⁷. Эта элита сотрудничала с профсоюзами и благосклонно относилась к значимой роли государства в процессе регулирования и стабилизации рынков. Она понимала необходимость налогов для оплаты важных общественных благ, таких как федеральные автострады и схемы поддержки бедных и престарелых. Коммерческие элиты в те дни были не менее могущественны политически. Но они использовали свое влияние для продвижения программы действий, которая в широком смысле слова соответствовала национальному интересу.

Напротив, сегодняшние сверхбогатые – «стонущие воротилы», как экспрессивно выразился Джеймс Су-ровецкий¹⁷⁸. Наглядным примером для Суровецкого служит Стивен Шварцман, президент и генеральный директор компании прямых инвестиций Blackstone Group, состояние которого превышает 10 млрд долларов. Шварцман действует так, как будто «он удручен докучливой, довольной налогами властью и плачущим, завистливым простонародьем». Однажды он высказался, что «неплохо бы увеличить подоходные налоги с бедных, чтобы и они поставили „шкуру на кон“, и что предложения отменить налоговую лазейку по вознаграждению за успех¹⁷⁹ (которая ему лично выгодна) сродни вторжению Германии в Польшу». Другие примеры от Суровецкого – это «венчурный капиталист Том Перкинс и Кеннет Лан-гон, сооснователь компании Home Depot: они оба сравнили популистские нападки на богачей с преследованием евреев нацистами».

Суровецкий думает, что это изменение путей восприятия во многом связано с глобализацией. Крупные американские корпорации и банки ныне свободно кочуют по всей планете и уже не так зависят от американского потребителя. Их представления о том, как устроен мир, радикально поменялись. В наши дни их мало интересует благополучие американского среднего класса. Кроме того, утверждает Суровецкий, социализм сошел со сцены, и более нет нужды вовлекать рабочий класс.

Однако если корпоративные воротилы думают, что им более не нужна поддержка национальных властей, они делают чудовищную ошибку. Реальность такова, что стабильность и открытость рынков, порождающие их богатство, никогда прежде не зависели в большей мере от действий государства. В периоды относительного спокойствия роль государства в написании и поддержании тех правил, по которым работают рынки, может оказаться не вполне ясной. Может показаться, что рынки находятся на автопилоте, а власти – некое неудобство, которого лучше всего сторониться.

Но когда на горизонте собираются облака экономического шторма, каждый ищет убежища под кровом родного государства. Именно тогда полностью выявляются те связи, которые соединяют крупные корпорации с их родной землей. Здесь мы можем повторить точное замечание Мервина Кинга насчет финансов: «Глобальные банки при жизни глобальные, а по смерти – национальные».

Рассмотрим, как американские власти вмешались в трудную ситуацию для обеспечения финансовой и экономической стабильности в период глобального финансового кризиса 2008–2009 гг. Если бы правительство не выручило крупные банки, гиганта страхового рынка AIG и автопромышленность, если бы при этом Федеральная резервная система не наводнила экономику ликвидностью, благосостоянию сверхбогатых был бы нанесен серьезный удар. Многие заявляли, что правительству следовало бы сосредоточиться на спасении собственников жилья. Правительство предпочло вместо этого поддержать банки. От этой меры более всего выиграла финансовая элита.

Даже в обычные времена сверхбогатые зависят от поддержки и действий властей. По большей части именно государство профинансировало фундаментальные исследования, положившие начало информационно-технической революции и тем компаниям (таким, как Apple и Microsoft), которые она наплодила. Именно государство вводит в действие и обеспечивает соблюдение законодательства об авторских правах, патентах и торговых марках, которое защищает права интеллектуальной собственности, гарантируя успешным новаторам устойчивый поток монопольных прибылей. Именно государство субсидирует учреждения высшего образования, которые готовят квалифицированную рабочую силу. Именно государство ведет с другими странами переговоры по торговым соглашениям, чтобы обеспечить отечественным компаниям доступ на зарубежные рынки.

Если сверхбогатые убеждены, что они более не являются частью общества и мало нуждаются в государстве, то дело не в том, что это их убеждение соответствует объективной реальности. Дело в том, что в наше время принято изображать рынки как самодостаточные сущности, которые работают на своем собственном топливе.

Вот трактовка, которая дурно влияет на все слои общества (на средний класс не менее, чем на богатых).

Нет причин ожидать, что сверхбогатые будут действовать менее эгоистично, чем любая иная группа. Но на пути к большему равенству и большему социальному единению общества стоит не только и не столько их собственный интерес. Более значительное препятствие – отсутствие осознания того, что рынки не способны породить длительное процветание (ни для кого), не будучи поддержаны жизнеспособными общественными системами и хорошим управлением.

И вновь экономистам достается важная роль. Когда они излишне подчеркивают рыночную эффективность, в ущерб провалам рынка, они питают и усиливают указанные неполные представления. Вопреки распространенному мнению, экономическая наука – не гимн во славу свободных рынков, а широкий ассортимент моделей того, как устроен мир: одни призывают к большему участию государства, другие – к меньшему. Экономистам есть что сказать о том, какие из этих моделей могут оказаться более подходящими в конкретной ситуации. Однако экономистам зачастую не удается внести плодотворный вклад в общественные дискуссии – по причинам, об-суждавшимся в предыдущей главе.

Выбор курса: какие инструменты есть в нашем распоряжении?

Мы видели, каким образом представления о том, кто мы и как устроен мир, формируют восприятие интересов (элит и простых людей) и каким образом экономическая наука участвует в этом процессе, к добру или худу. В следующей главе я наконец рассмотрю третий вариант формирования интересов идеями – за счет расширения списка альтернативных вариантов политики и возможных стратегий.

Политический процесс в значительной мере посвящен стратегии: выбору программы действий, созданию альянсов, раздаче обещаний (или угроз), расширению или сужению списка вариантов действий, а также накоплению или расходованию политического капитала. Вне зависимости от того, намерены они обогащаться или продвигать интересы более широкого ряда, политические игроки должны непрестанно задавать вопрос: «Что можно сделать?» Будучи представителями социальной науки, мы склонны оставаться на почве нашей текущей реальности. Но чем теснее мы ее придерживаемся, тем более вероятно, что нам не удастся вообразить альтернативные механизмы. Говоря языком теории игр, мы произвольным образом сужаем пространство стратегий; мы затрудняем политическую игру, поскольку ограничиваем имеющиеся варианты выбора курса. И все же новые идеи о том, что можно сделать (то есть новаторские меры), способны разомкнуть то, что в ином случае может показаться железной решеткой своекорыстных интересов¹⁸⁰.

Формальная аналогия между поведением на политической арене и поведением потребителей на рынке здесь менее всего полезна. Потребителям на том или ином рынке приходится делать вполне определенный выбор: сколько купить каждого имеющегося товара при заданных ценах и своем бюджетном ограничении. Обычная задача максимизации полезности никак не скроет от нас их пространство стратегий. Напротив, политические игроки создают свое собственное пространство стратегий. Имеющиеся инструменты ждут своих хозяев и ограничены лишь их политическим воображением.

Глава 8
Экономическая наука как программная инновация

МЫ, ЭКОНОМИСТЫ, много заботимся об экономической эффективности. Поэтому, когда видим, что политики выбирают явно неэффективные варианты действий, мы озадачены. Как объясняем эту тайну? Еще раз прибегаем к своекорыстным интересам. Политические системы «застряли» в неоптимальных ситуациях, утверждаем мы, потому что особые влиятельные интересы полностью блокируют продвижение к лучшим результатам.

Подобного рода аргументация сама по себе хороша, но она, помимо всего, порождает глубоко удручающий вывод. В отсутствие войн, революций и других катаклизмов, которые низлагают влиятельных держателей интересов, у нас почти не остается возможностей решать важнейшие проблемы, связанные с бедностью, маргинализацией (exclusion), низким ростом экономики.

К счастью, эта картина политического процесса весьма неполна. Она оставляет «за кадром» роль идей, которые выступают как программная инновация. Как мы увидим в данной главе, своекорыстные интересы можно преодолеть за счет новых программных идей. Такие идеи способны помочь противникам существующего порядка обойти политические ограничения. Иногда эти идеи плохо работают или продвигают цели узко своекорыстных групп. В иное время они способны в подлинном смысле обеспечивать поступательное движение общества.

Политическая экономия экономической неэффективности

Политико-экономические конструкции, которые «объясняют» экономически неэффективную политику, опираются на несколько строительных блоков: 1) свойственные игрокам предпочтения касательно курса действий определяются их интересами; 2) баланс политической власти определяет, чьи интересы важны (в большей мере); 3) существующие политические институты (или «правила игры») определяют то конкретное политическое равновесие, которое возникает.

Эти три постулата способны объяснить перераспределение от менее влиятельных групп к более влиятельным: тот, кто контролирует рычаги власти, контролирует и что кому достается. Но они не объясняют экономическую неэффективность как таковую. Неэффективность подразумевает, что мы могли бы увеличить доходы не имеющих влияния, не уменьшая доходы влиятельных, – и даже увеличить доходы обеих групп. Если все элиты хотят извлекать из общества доход и достаточно влиятельны, чтобы добиться своего, почему им приходится попутно порождать экономическую неэффективность?

Для возникновения неэффективности нам надо добавить в нашу конструкцию одну или две дополнительные характеристики, каждая из которых ограничивает выбор вариантов политики, доступных политической элите: 4) отсутствуют паушальные трансферты и механизмы экономически эффективного перераспределения; 5) политическая власть сама по себе требует статичности, так что результаты, которые приближают экономику к границе эффективности (efficiency frontier), могут ослабить власть элит.

Первое из этих предположений устраняет бесчисленные множества компенсационных мер, которые способны сместить равновесие от неэффективности к эффективности. Например, большинство разновидностей либерализации экономики, таких как устранение некоторого налога или импортного тарифа, не всем приносит выгоду, если не сопровождаются компенсацией. Устранение [из модели] компенсации политически влиятельным группам, которые проигрывают от либерализации,– легкий способ породить неэффективные результаты. Соответственно, в литературе по политической экономии обычным является отказ от рассмотрения не только паушальных трансфертов, но и субсидий производителям, чтобы открыть дверь мерам, ограничивающим торговлю (которые на самом деле являются третьим наилучшим решением¹⁸¹ с точки зрения перераспределения)¹⁸². Подобным образом, чтобы объяснить, почему не происходит приватизация государственных предприятий, повышающая производительность, мы могли бы утверждать, что влиятельные сопричастные лица (рабочие, руководители) блокируют реформу в случае, когда нет возможности компенсировать им потери, которые они понесут в приватизированной компании. Такие ограничения зачастую логически обосновываются с привлечением неспособности дать твердые гарантии компенсации (к этому вопросу я вернусь в следующей главе при обсуждении компенсаций за торговые соглашения в США).

Другой довод (характеристика 5, см. выше) состоит в том, что политические элиты избегают эффективных мер экономической политики из-за опасения, что такие меры могут подорвать их политическую власть и, следовательно, их способность определять направления будущей политики. При таком сценарии единственное возможное продвижение к рубежу эффективности включает в себя перемещение в некую его точку, такую что в итоге положение элиты ухудшается. Подобного рода аргументация привлекалась в работе Дарона Асемоглу и Джеймса Робинсона для объяснения, например, того, почему многие государства заблокировали меры экономической политики, которые в Европе XIX в. привели бы к индустриализации и экономическому росту¹⁸³. Поскольку экономический рост отрывает людей от их традиционных сельских корней и способствует коллективным политическим действиям, он способен пошатнуть укоренившиеся элиты. Предусмотрительные элиты предпочтут обеспечить себе неизменность власти, даже если это означает большую степень неэффективности и меньший рост экономики.

Иной механизм, порождающий аналогичный результат,– динамическая несогласованность компенсационных мер. В нашей совместной с Ракель Фернандес модели реформа тормозится неодинаковой для разных индивидов степенью неопределенности вкупе со схемой выявления информации в различные моменты времени – в случае, когда производится реформирование¹⁸⁴. Нельзя заставить тех, кому выгодны сегодняшние неэффективные меры экономической политики, принять пакет действий, предполагающий реформирование сегодня и компенсацию завтра. Почему? Потому что они знают: реформа выявит многочисленную группу тех, кто от нее выигрывает, и передаст им будущую политическую власть. После реформирования у получателей выгод не будет необходимости (и стимула) выполнять свое обещание компенсации.

Утверждение о том, что элиты блокируют возможности экономических улучшений с целью удержания своей собственной власти, имеет смысл во многих обстоятельствах. Но оно тоже подразумевает неоправданное ограничение возможных стратегий. В частности, оно отказывает элитам в способности изобрести такие схемы осуществления политики, которые могли бы позволить им воспользоваться большими экономическими возможностями, не теряя власти. Неясно, почему мы должны вообще отказываться от рассмотрения таких стратегий. Программные инновации и новые политические идеи способны расширить пространство стратегий в желаемом направлении.

Я использую термин инновация сознательно, поскольку здесь имеется удачная аналогия с технической инновацией. Мы считаем, что технические идеи ослабляют ресурсные ограничения. Точно так же мы можем считать, что политические идеи ослабляют политические ограничения, позволяя власть имущим улучшить свое положение (и, возможно, положение остальных членов общества) без необходимости подрывать свою политическую власть. Экономисты осознают важность технической инновации и сделали ее ключевым элементом своих моделей долгосрочного роста. Напротив, в политико-экономических моделях рабочее предположение состоит в том, что открытиям нет места. Многие политические инновации, вероятно, останутся мимолетными, малозначительными и будут вскоре забыты. Но некоторые, как в случае технологии широкого применения, могут оказаться существенными и долговечными. Вспомните политические партии, независимость судебной системы или, наконец, демократию.

Технические изменения не обязательно улучшают положение каждого. Подобным образом программная инновация способна ухудшить положение внеэлитных групп. Некоторые идеи могут быть плохи с точки зрения общества в целом и все же войти в употребление. Представим себе элиты, успешно убеждающие прочих в том, что им следует усерднее работать в этой жизни с тем, чтобы в будущей жизни получить искупление грехов. Или (что ближе к нам) в том, что им на самом деле выгодна крайне низкая ставка налогообложения капитала.

Экономисты-практики и творцы политики действительно тратят значительные усилия, придумывая новые программные идеи и стремясь (не всегда успешно) обойти политические ограничения. Возможно, наиболее красноречивые примеры политической инновации происходят из реального мира – не из учебников. Рассмотрим некоторые исторические и современные примеры.

Реформирование экономики без потери власти

Вернемся к уже упомянутой загадке. Почему правители зачастую сдерживают свои экономики? Если они боятся потерять свою власть, то, допустим, могут изобрести стратегии экономического развития, которые их на деле усиливают, а не ослабляют. Асемоглу и Робинсон приводят несколько примеров. Рассмотрим, почему японская элита решила стимулировать индустриализацию и экономическое развитие после реставрации Мейдзи примерно в 1868 г. Асемоглу и Робинсон замечают, что «стремление к модернизации в Японии приняло особую форму, усиливая централизованное правление и укрепляя чиновничьи элиты». Иными словами, представители элиты разработали экономическую стратегию, которая минимизировала вероятность их смещения и все-таки способствовала индустриализации. Это похоже на то, что происходило в Великобритании и Германии, где «не связанные с промышленностью элиты поддерживали свою политическую власть, несмотря на процесс индустриализации». В Великобритании «за счет использования стратегии постепенных уступок [элиты] оказались способны держать под контролем политическое равновесие и удерживать власть на протяжении, как минимум, столетия после появления политических последствий индустриализации… [а] долгая история Великобритании в роли торговой нации и коммерческой державы означала, что богатство многих аристократов было сравнительно хорошо диверсифицировано…». В Германии «юнкеры¹⁸⁵ заключили коалицию „железа и ржи“ c набирающим силу промышленным классом в целях обеспечения своих экономических интересов»¹⁸⁶.

В каждом из этих примеров обращает на себя внимание особая стратегия действий элит, направленная на смягчение обеспокоенности побочным эффектом экономических перемен – потерей власти. Направляемая государством индустриализация, постепенные уступки набирающим силу промышленным классам, диверсификация в сферы коммерции и промышленности, союз с держателями промышленных интересов и подобные варианты действий обеспечили элитам возможность получить выгоды от индустриализации, в то же время оставаясь на верху политической лестницы. И тут возникает вопрос: почему такие стратегии не использовались и в других странах? Было ли дело в дефиците идей или существовали более принципиальные причины структурного плана? Каким бы ни был ответ на этот более широкий вопрос, приведенные примеры высвечивают роль (и пространство возможностей) программной инновации с точки зрения ослабления политических ограничений, которые могли бы в ином случае показаться неустранимыми.

Дуальная реформа в Китае

В 1970‐х гг. в Китае наблюдалась плановая экономика, в которой директивные цены были механизмом, порождающим получение рент и трансфертов теми группами, к которым благоволил коммунистический режим. Либерализация цен и отмена обязательных поставок зерна государству значительно повысили бы экономическую эффективность в деревне, где проживала основная масса населения. Но за это пришлось бы расплачиваться: государство лишилось бы своей налоговой базы, а рабочие в городах – снабжения дешевым продовольствием. В стандартных рамках базовых политико-экономических конструкций эти серьезные перераспределительные последствия вполне объясняют, почему китайское руководство сопротивлялось реформам, повышающим экономическую эффективность.

Однако китайское правительство сумело придумать легкий способ достичь результата. С конца 1970‐х гг. оно использовало программные инновации, такие как дуальное ценообразование (two-track pricing), и особые экономические зоны, которые успешно отделили рыночные стимулы от их обычных последствий для распределения. Рассмотрим, например, как реформировалось сельское хозяйство. Плановые поставки зерна по фиксированным ценам не отменялись. Вместо этого государство попросту приживило рыночную систему к системе централизованного распределения ресурсов. После выполнения плановых поставок по государственным ценам крестьяне могли продавать дополнительные объемы зерна по любой цене, которую примет рынок. Как показали Лоренс Лау, Инъи Цянь и Жерар Ролан, эта система обеспечивает эффективное распределение ресурсов при достаточно широких условиях¹⁸⁷. Но с политико-экономической точки зрения главное достоинство дуального подхода состояло в том, что он защищал существующий поток рентных поступлений от последствий реформы. Государство не потеряло свой доход, а рабочие в городах не лишились снабжения дешевым продовольствием.

Особые экономические зоны в Китае функционировали подобным образом. Вместо обычной либерализации торгового режима, которая проредила бы ряды неэффективных государственных предприятий, Китай позволил компаниям в особых экономических зонах работать практически в режиме свободной торговли, при этом сохраняя до конца 1990‐х гг. торговые ограничения на остальной территории страны. Это позволило Китаю вклиниться в мировую экономику, при этом защитив занятость и рентные поступления в государственном секторе. Коммунистическая партия Китая в результате усилилась и обогатилась, а не ослабла.

Демократизация в Южной Африке

Черное большинство, которое добивалось демократии от южноафриканского режима апартеида, действовавшего в интересах меньшинства, столкнулось с классической политико-экономической проблемой. Обе стороны понимали, что как только Африканский национальный конгресс (АНК) получит власть, он подвергнется серьезному давлению со стороны представляемого им черного большинства с целью экспроприировать (или, по крайней мере, обложить высокими налогами) белую элиту. Чтобы последняя согласилась на политическую реформу, ей необходимо было иметь твердые гарантии от экспроприации. Элиты, ввиду международных санкций и экономического спада, с которым они столкнулись, улучшили бы свое положение при демократии, но лишь в условиях гарантированно умеренного налогообложения в будущем. В отсутствие таких гарантий интересам элит по-прежнему соответствовало подавление черного большинства даже ценой существенных экономических издержек для себя и своей страны.

Нельсон Мандела хорошо понимал эту проблему: «Нам, особенно в первые несколько лет демократического правления, возможно, потребуется каким-то образом показать, что в систему встроен механизм, который обеспечивает невозможность одной группе подавлять другую»,– сказал он в 1991 г.¹⁸⁸ В преддверии перехода к демократии в 1994 г. южноафриканские федеральные институты были специально приспособлены к тому, чтобы помешать экспроприации богатого белого меньшинства бедным черным большинством. Два ключевых положения были особо важны. Во-первых, основные перераспределительные функции были оставлены в руках властей провинций. Во-вторых, существовавшее административно-территориальное деление гарантировало, что, как минимум, одна важная провинция (Западно-Капская) останется в руках белого меньшинства. Роберт Инман и Дэниель Рабинфельд утверждают, что эти две схемы организации совместно обусловили появление «игры в заложники», в которой стимулы черных федеральных властей обложить налогом белые элиты умерялись неявной угрозой властей Западно-Капской провинции отреагировать снижением предоставления услуг черному населению своей провинции¹⁸⁹. Творческое манипулирование существующими правилами позволило и провести политические преобразования, и приблизиться к границе эффективности (по крайней мере, на какое-то время).

Другие примеры

Число этих примеров можно умножить. В 1980‐х и 1990‐х гг. реформисты-технократы в Латинской Америке преодолели противодействие влиятельных групп вовлеченных лиц, соединив либерализацию и приватизацию (которым сопутствовали серьезные перераспределительные последствия) в один «пакет» с программами борьбы с инфляцией, которые большинство, не исключая элиты, считало неизбежными и необходимыми¹⁹⁰. В США Программа отраслевой адаптации (Trade Adjustment Assistance)¹⁹¹ и другие меры, выступающие как элементы социального страхования и компенсации, представляют собой обычные «печеньки», предлагаемые трудовым группам (labor groups)¹⁹² для покупки их поддержки международных торговых соглашений¹⁹³. (Однако этот механизм сделок пришел в негодность с течением времени, как обсуждается в следующей главе.) Конгресс США позволил аукционную продажу радиочастот, лишь когда придумали политические условия, которые ограничили аукционы коммерческим беспроводным службам, предоставили особые права конкретным группам (женщинам, меньшинствам, малым предприятиям) и служили тому, чтобы члены конгресса получили конкретные выгоды от этого шага. Уэйн Лейтон и Эдвард Лопес пишут: «…в итоге каждый, кто принимал решение в конгрессе, получил что-то свое – либо большие финансовые поступления (revenues), либо больший объем политического контроля (political oversight)»¹⁹⁴.

Такие стратегии представляют собой программные инновации, позволяющие перешагнуть через политические ограничения, которые изначально могли показаться непреодолимыми. Они позволяют взять под контроль выгоды от повышения эффективности таким образом, чтобы сохранить власть вовлеченных лиц и элит, при этом защитив их рентные поступления. Иногда они позволяют провести радикальные политические изменения, как в случае Южной Африки. В иных ситуациях они предназначены для того, чтобы предотвратить политические изменения, как в Китае. И хотя я сосредоточился на крупномасштабных программных инновациях, которые меняли ход развития целых стран, легко представить длинный список других вариантов, не столь революционных: подоходный налог, пенсии по старости, режим наибольшего благоприятствования в международной торговле, страхование банковских вкладов, требования трудоустройства для получателей социальных пособий, обусловленные денежные трансферты¹⁹⁵, независимость центрального банка, торговля квотами на вредные выбросы (marketable pollution trading). Общая особенность всех этих вариантов состоит в том, что они устраняют сопротивление переменам и позволяют обществу приблизиться к рубежу эффективности.

Всегда ли в подобных случаях большая эффективность оправдывает помощь элитам?

Программные идеи для диктаторов?

Может показаться очевидным, что экономисты должны делиться опытом, чтобы помочь политическим лидерам в разработке программных идей. Даже в процессе работы с некоторыми авторитарными руководителями развивающихся стран идеи экономической науки способны значительно расширить диапазон возможностей, позволяющих тем, кто у власти, развивать свои страны. Тем самым значительные выгоды может получить население этих стран, в которых иначе, возможно, улучшений практически не будет. Но что, если указанные руководители возглавляют по-настоящему одиозные режимы?

Несколько лет назад один коллега из Гарварда написал мне, что Саиф аль-Ислам Каддафи, сын тогдашнего ливийского правителя, будет у нас в городке и хочет со мной встретиться. Он интересный парень, сообщил мой коллега, получивший докторскую степень в Лондонской школе экономики и политических наук; общение с ним мне понравится. При этом я, возможно, смогу помочь ему в решении экономических вопросов.

Встреча оказалась разочарованием. Сначала меня ввел в курс дел бывший сотрудник Monitor Company¹⁹⁶, который мягко намекнул, что мне не следует ожидать слишком многого. Сам Саиф держал копии страниц одной из моих книг, на которых были его рукописные пометки. Он задал мне несколько вопросов (о роли международных НКО, насколько я помню), которые показались мне достаточно далекими от сферы моей компетенции. Я не думаю, что произвел на него сильное впечатление; он меня тоже не слишком впечатлил. Когда встреча закончилась, Саиф пригласил меня в Ливию и сказал (больше из вежливости, нежели по другой причине), что поездка мне понравится.

Дальнейших действий от Саифа так и не последовало, и от меня тоже (за истекшие годы режим Каддафи был свергнут, а сам Саиф попал в тюрьму). Но если бы приглашение действительно пришло бы, поехал бы я в Ливию, чтобы провести с ним время и, возможно, встретиться с его отцом и его приближенными? Были бы для меня искушением доводы такого рода: «Мы сейчас пытаемся развивать нашу экономику, и вы способны по-настоящему помочь своими знаниями»? Иными словами, пошел бы я по стопам нескольких своих коллег по Гарварду, которые отправились в Ливию, чтобы поделиться с тамошним диктатором своими воззрениями и консультациями, и которым заплатили за их услуги?

В последние недели этих ученых заклеймили позором средства массовой информации – за то, что они будто бы заигрывали с Каддафи. Сэр Говард Дейвис (Howard Davies) предпочел уйти с поста директора ЛШЭ, которая вручила Саифу докторскую степень (по утверждениям отдельных лиц, заработанную якобы за счет плагиата) и получила деньги за обучение от ливийского режима.

Существует серьезная убежденность в том, что ученым и организациям, которые сотрудничали с таким одиозным режимом (зачастую, несомненно, при поддержке властей своих стран), серьезно недоставало рассудительности. Но куда легче проявлять рассудительность задним числом. Были ли моральные тонкости работы с Каддафи столь очевидны до того, как арабские революции распространились на Ливию? И (поставим вопрос шире) настолько ли ясно, что экономические советники всегда должны держаться подальше от диктаторских режимов?

Университеты всего мира сейчас ведут борьбу за углубление своего сотрудничества с Китаем. Большая часть ученых не упустила бы шанс встретиться с китайским президентом Си Цзиньпином. Я слышал не много критики подобных контактов – их склонны считать нормальными и не рассматривать как источник проблем. И все же мало кто будет отрицать, что Китай представляет собой репрессивный режим, который сурово обходится со своими оппонентами. Воспоминания о площади Тяньаньмэнь еще свежи, а китайский режим как-никак ужесточился в последние годы. Кто готов сказать, как отреагирует китайское руководство на возможную в будущем борьбу за переход к демократии, угрожающую подорвать существующий режим?

А что насчет страны типа Эфиопии? Мне довелось провести в Аддис-Абебе насыщенные обсуждения экономической политики с ныне покойным премьер-министром Мелесом Зенауи. Я должен признать, что получил от этих бесед большее удовольствие, нежели от большинства моих деловых встреч в Вашингтоне и других демократических столицах. У меня не было иллюзий насчет приверженности Мелеса демократии – ее не было. Но я также был убежден, что он пытается развивать экономику своей страны, и предложил ему консультации по экономической политике, потому что считал, что они могут улучшить положение простых эфиопов.

Головоломка, с которой сталкиваются советники авторитарных режимов, сродни давнишней проблеме из области этики, так называемой проблеме «грязных рук». Террорист удерживает нескольких людей в заложниках и просит доставить им воды и пищи. Можно продемонстрировать свое моральное превосходство и сказать: «Я никогда не буду иметь дело с террористом». Но возможность помочь заложникам будет упущена. Большинство специалистов по этике сказали бы, что в данном случае правильно оказать помощь заложникам, даже если она помогает и террористу.

Но выбор действий с благими целями не освобождает нас от нравственной ответственности. Наши руки действительно становятся грязными, когда мы помогаем террористу или диктатору. Философ Майкл Уолцер хорошо сказал об этом: «В политике испачкать руки легко». Он немедленно добавляет, однако, что подобного рода пачканье рук «зачастую правильная вещь»¹⁹⁷.

В итоге советник авторитарных руководителей не способен избежать дилеммы. Зачастую руководители добиваются его вовлеченности лишь для того, чтобы узаконить свое правление, и в таком случае иностранному советнику следует попросту держаться в стороне. Но когда советник уверен, что его работа улучшит жизнь тех, кого руководитель страны, по сути, держит в заложниках, его долг – не отказываться от консультаций.

И даже в таком случае ему следует знать, что в какой-то мере присутствует нравственная сопричастность. Если советник не чувствует себя несколько запятнанным и немного виноватым от такой совместной работы, он, вероятно, недостаточно раздумывал над характером возникших взаимоотношений.

Откуда берутся программные идеи?

Что определяет разработку и использование инновационных политических стратегий? Почему в некоторых политических системах наблюдается большее изобилие программных инноваций? Что объясняет время их появления?

Как и в случае технической инновации, мы, возможно, не сумеем дать полные ответы на такие вопросы. Инновации происходят по большей части в результате непрогнозируемого озарения, когда фундаментальные научные открытия приносят неожиданные практические выгоды или когда экспериментирование, а также метод проб и ошибок приводят к появлению новых продуктов и процессов. Подобным образом, предполагаю, политическому лидерству и политической изобретательности присущ сильно выраженный идиосинкратический элемент¹⁹⁸.

Тем не менее, как указано в экономической литературе, посвященной исследованиям и разработкам, а также эндогенному росту, определенные системные факторы также играют роль¹⁹⁹. Например, техническая инновация реагирует на рыночные стимулы для получения монопольных прибылей за счет приобретения временных преимуществ над конкурентами. Подобным образом программные идеи, которые ослабляют политические ограничения, можно считать результатом как идиосинкратических процессов, так и целенаправленного поведения. Вот несколько источников новых идей, которые раз за разом возникают в истории.

Политическая предприимчивость

Неэффективность создает возможности для политической предприимчивости. Пока существуют неиспользуемые резервы эффективности, политические игроки имеют определенный стимул искать их, какие бы конкретные мотивы ими ни руководили. Экономисты, например, разрабатывают предложения, которые, по их мнению, повысят экономические показатели. Иногда (хотя и не всегда, как подчеркивают Асемоглу и Робинсон²⁰⁰) в этих предложениях учитывается политическая осуществимость. Но в конечном итоге политические предприниматели – это те, кто использует арбитражные возможности, возникающие между научными идеями и политической неэффективностью. Было бы неплохо узнать те обстоятельства, при которых такой арбитраж присутствует, а политические предприниматели действительно способны применить свои программные инновации. На сегодня, как представляется, очень немногие исследования рассматривают этот вопрос.

В своей книге Лейтон и Лопес особо подчеркивают роль политической предприимчивости для обеспечения возможностей реформирования экономической политики²⁰¹. Чтобы новые идеи преодолели своекорыстные интересы, пишут они, необходимо, чтобы «предприниматели замечали и использовали слабые места в структуре идей, институтов и стимулов»²⁰². Они проводят анализ четырех конкретных примеров этого процесса, рассматривая аукционы на использование частотного спектра, дерегулирование авиаперевозок, реформу социального обеспечения и жилищное финансирование. По их словам, «публичным обликом политических перемен может быть лицо сумасшедшего, интеллектуала или ученого писаки. Но какой бы вид эти лидеры ни принимали, они являются политическими предпринимателями – теми людьми, чьи идеи и действия сосредоточены на том, чтобы перемены осуществить»²⁰³. Как подчеркивают эти авторы, политическая предприимчивость способна приносить обществу вред (например, когда индивиды стремятся получать рентные платежи ценой общей неэффективности). Но отдача от повышения экономических показателей способна быть и очень значительной.

Обучение в процессе работы

Предпринимательство связано с обучением. Компании движутся вниз по своим кривым издержек вследствие накопления опыта, и точно так же организации общественного сектора, такие как бюрократические структуры, способны узнавать пути использования резервов эффективности. Обширная литература рассматривает потенциальную балансировку выгод и издержек (trade-off) обучения и устаревания [информации] по мере «взросления» организаций²⁰⁴. Подобным образом политики могут учиться на своих прошлых успехах и неудачах. Эволюционный подход к экономической теории на основе метода проб и ошибок, которым пользуются агенты с ограниченной рациональностью, дает полезный дополняющий подход к рассмотрению обучения, но в политической экономии этот подход пока не задействован²⁰⁵.

Накопленные технические познания зачастую перетекают в другие компании, чем подавляются стимулы к технической инновации. Интересная возможность состоит в том, что политические познания, накопленные в процессе работы, характеризуются аналогичной экстерналией. Политики у руля власти могут воздерживаться от экспериментирования, потому что они понесут полные издержки неудачных экспериментов в области экономической политики, но разделят рентные поступления, возникающие вследствие любого рода успехов, с потенциальными конкурентами, которые действуют как имитаторы. В указанных рамках политические системы с большей конкуренцией, в которые легче войти, могут неоднозначно влиять на политические идеи. Большая конкуренция означает большее число предпринимателей, ведущих борьбу за новые идеи. Но она также означает большее число имитаторов (политических оппонентов, ожидающих своего часа). За счет данного обстоятельства ослабляются стимулы к экспериментированию и познанию тех стратегий, которые ослабляют политические ограничения.

Программные мутации

«Программной мутацией» я называю незапланированное экспериментирование в области экономической политики, которое возникает «на обочине» ее существующих вариантов. Такое экспериментирование зачастую становится следствием неспособности творцов политики обеспечить неукоснительное соблюдение существующих правил по административным или иным причинам. Как и при случайных мутациях, указанные вариации на тему общепринятой практики способны породить новые и улучшенные варианты экономической политики, если они демонстрируют лучшие практические результаты. Например, в Китае идея дуальной экономической политики пришла не от самих плановиков, а с черных рынков в китайской деревне, на которых крестьяне незаконно продавали зерно. Плановикам просто-напросто хватило ума понять, что эти рынки «на обочине общества» обогащают крестьян, не нанося вреда государству – до тех пор, пока сами плановые задания выполняются. Затем на основе этого понимания они выстраивали государственную экономическую политику. Подобным образом эксперименты со «сверхэкономными тарифами» в Калифорнии и Техасе весьма способствовали дерегулированию американских авиалиний в период 1970‐х гг., поскольку продемонстрировали значительные ценовые выгоды большей конкуренции и облегчения входа на рынок²⁰⁶.

Джеймс Лейцель дал глубокое описание реформистских последствий того, что он называет «уклонением от правил»²⁰⁷. Как он замечает, «уклоняющееся поведение, по сути, представляет собой эксперимент, альтернативный способ организации общества»²⁰⁸. Лейцель обсуждает две причины, по которым уклонение от правил прокладывает дорогу новым мерам экономической политики. Во-первых, уклонение обычно становится общеизвестным и создает впечатление, что существующая политика терпит неудачу. Во-вторых, оно создает стимулы для реформирования, либо подсказывая альтернативу текущей политике (скажем, легализацию черных рынков), либо формируя круг тех, кто заинтересован в реформе. Применительно к рассматриваемой аргументации оно является источником идей для творцов политики по поводу того, что способно работать лучше в рамках политических ограничений.

Кризисы

Кризисные времена дают возможности пересмотра осуществляемых мер экономической политики. Причиной тому два обстоятельства: главенствующие держатели интересов могут отчасти утратить свою легитимность, в то время как обладатели должностей – оказаться открытыми к попыткам использования новых средств. Потребность в новой трактовке событий увеличивается, как и готовность экспериментировать. «В моменты неопределенности идеи, раскрывающие суть кризиса, сообщают агентам не только о том, „что пошло не так“, но также о том, „что надлежит делать“»²⁰⁹,– пишет Марк Блайт.

В США Великая депрессия оказалась подлинной лабораторией для новаторских институциональных механизмов. Франклин Рузвельт в 1932 г. обнародовал знаменитый призыв к «постоянному смелому экспериментированию»: «Вполне разумно брать некий метод и пробовать. Если он неудачен, честно признайтесь в этом и пробуйте другой. Но прежде всего, пробуйте что-нибудь»²¹⁰. Инфляционный кризис 1970‐х гг. сыграл аналогичную роль, хоть и в существенно меньшей степени: он подготовил почву для новых идей в области макроэкономики, таких как рациональные ожидания и независимость центрального банка. Недавний финансовый кризис сделал более приемлемой идею налогообложения международных потоков капитала и контроля над ними, хотя по-прежнему спорят, в какой мере ослабли позиции финансовых кругов. Несмотря на то что связь между кризисами и новыми идеями представляется правдоподобной, многое по-прежнему нуждается в объяснении. Почему некоторые кризисы приносят гораздо больше новых идей? Чем объясняется тот тип идей, который берет верх? Великая депрессия в США породила Новый курс, в отдельных частях Европы – фашизм, в некоторых других странах Европы – социализм. Были ли эти результаты предопределены структурой интересов? В какой мере политическая предприимчивость и идеи играли самостоятельную роль?

Имитация

Возможно, единственный важнейший источник идей и программных инноваций – это приемы работы, общепринятые в других местах. Тот факт, что где-то некая мера сработала (или, по крайней мере, так считается), способен стать весомой причиной, чтобы ее копировали. Приватизация социального страхования в Чили, микрофинансирование в Бангладеш, обусловленные денежные гранты в Мексике и особые экономические зоны в Китае – вот несколько примеров инноваций в экономической политике, которые приобрели сторонников в разных частях планеты вслед за применением в условиях родной страны. Правовое и регуляторное реформирование в развивающихся странах во многом следует моделям, существующим в Северной Америке или Западной Европе. Привлекательность «импортированных идей» понятна. Готовые варианты политики устраняют или снижают собственные издержки инновации и экспериментирования. Представление об их успешности где-то еще может к тому же служить противовесом влиятельным своекорыстным интересам внутри страны.

Конечно, нет гарантий, что имитация чужой экономической политики приведет к успеху. Важны конкретные условия. Импортированные идеи способны привести к нежелательным последствиям из-за несоответствия местным условиям – либо экономическим, либо политическим. Помимо того, имитация может быть вызвана как дурными побуждениями, так и благими. Ее могут использовать «доноры помощи» – в качестве убежища на случай провала. Она может служить новым властям как сигнал о том, что они «хорошие парни», а отечественным лоббистам – как средство узаконить собственную своекорыстную повестку дня²¹¹. Пол Димаджо и Уолтер Пауэлл пустили в обращение термин «внешнее подражание» (isomorphic mimicry) для обозначения тех воздействий, которые «давят» на организации, побуждая их стать похожими, даже когда они стараются измениться²¹². Мой коллега Мэтт Эндрю фиксирует, как реформирование в бедных странах посредством «внешнего подражания» приносит видимость перемен при незначительном реальном продвижении вперед: чиновники проводят реорганизацию, чтобы выглядеть наподобие коллег в развитых странах, но эффективность работы чиновничества почти не улучшается²¹³. В совместной работе с Шаруном Мукандом мы разработали формальную модель стимулов для властей подражать вариантам экономической политики других стран: использование неудачных вариантов политики дорого обходится, но то же самое касается экспериментирования. И недостаточно информированный электорат может с большей вероятностью истолковать отечественное экспериментирование как попытку присвоения ренты (rent seeking), при этом будучи готов согласиться на имитацию²¹⁴.

Что нам дает рассмотрение роли идей?

Я пытался показать, что своекорыстные интересы, при всем повышенном внимании в политической экономии, играют существенно менее значимую роль, чем на первый взгляд представляется. Действительно, политико-экономические конструкции, вследствие своего пренебрежения идеями, плохо объясняют процесс изменений экономической политики. Задним числом подобного рода теоретизирование нередко воспринимают так: если реформирование происходит, несмотря на своекорыстные интересы, причина, должно быть, в том, что упомянутые интересы, прежде всего, недостаточно укоренились – или же реформирование их не затронуло. Традиционные модели статичности экономической политики неполны, если обходят стороной идеи политических игроков насчет стратегий, которые они в состоянии применять. Эти модели не могут в полной мере пролить свет на реформирование в тех случаях, когда оно действительно происходит.

Серьезное отношение к идеям делает понятие об интересах непостоянным и преходящим. С точки зрения традиционной политической экономии удивительно наблюдать примеры, когда элиты упорно сопротивляются реформам до наступления фактических перемен, а затем выигрывают от этих реформ. Корейский военный диктатор Пак Чжон Хи отправил ведущих бизнесменов своей страны в тюрьму, когда пришел к власти в 1961 г. Их освободили лишь после того, как Пак добился от них обещаний, что каждый из них осуществит конкретные промышленные инвестиции. Если исходить из того, как расцвела корейская экономика, эти бизнесмены вряд ли проиграли от упомянутых инвестиций.

Подобным образом коммунистическое руководство Китая вошло в число основных получателей выгод режима дуального ценообразования и других рыночных программных инноваций, которые оно ранее, до смерти Мао, отказывалось рассматривать. Принципиальным изменением в указанных примерах была не трансформация структуры власти, а использование новых идей правителями. Действительно, реформирование зачастую происходит не тогда, когда своекорыстные интересы повержены, а когда для следования упомянутым интересам используются иные стратегии – или когда сами интересы определяют по-новому.

Поучительно сравнить мою аргументацию с доводами Асемоглу и Робинсона, которые утверждают, что реформы, предпринятые из лучших побуждений, зачастую терпят крах или приводят к непреднамеренным последствиям, поскольку не берут во внимание изменения итогов политического процесса, порождаемых этими реформами²¹⁵. В значительной части рекомендаций по экономической политике (policy), пишут они, политический процесс (politics) «по большей части, удален со сцены». Асемоглу и Робинсон придерживаются того, что «экономическому анализу нужно выявить, теоретически и эмпирически, условия, при которых политический процесс и экономические соображения вступают в противоречие, а затем оценить программные предложения, учитывающие это противоречие, и те негативные реакции, которые потенциально им порождаются²¹⁶».

Я согласен с ними в том, что нужно учитывать политические соображения. Но Асемоглу и Робинсон принимают своекорыстные интересы по большей части как данность. В результате они довольно пессимистичны насчет того, чего способна достичь экономическая политика. Напротив, я утверждаю, что успешные программные идеи работают именно потому, что учитывают политические соображения. Я полагаю, что можно не просто избегать политических конфликтов, а добиваться большего; идеи можно использовать для ослабления политических ограничений. Слабо продуманные экономические идеи способны привести к бедственным политическим последствиям, и точно так же идеи, учитывающие политические обстоятельства, способны приблизить нас к границе эффективности таким путем, который согласуется с базисными политическими реалиями.

Повышение внимания к идеям помогло бы, кроме того, разрядить нынешние напряженные отношения политической экономии с нормативной экономической теорией и анализом экономической политики. Политическая экономия старается объяснить политико-экономические результаты. Однако если итоги экономической политики четко определяются структурой интересов, напрасно выдавать рекомендации на предмет последней: пользоваться ими не будут, они останутся бесплодными. В лучшем случае они станут идеологическим подкреплением своекорыстных интересов, неприкрытой власти которых придадут благообразный вид в глазах широкой общественности. Когда политическая экономия излишне увлекается своекорыстными интересами в ущерб идеям, социальная наука вытесняет нормативный анализ экономической политики за рамки продуктивного существования. Явное рассмотрение роли идей высвободило бы некоторое пространство для анализа экономической политики.

Наконец, фокусировка на идеях дает нам возможность по-новому посмотреть и на своекорыстные интересы. Как любят говорить социальные конструктивисты, «интересы – это идея». Даже если экономические игроки движимы интересами и ничем более, им зачастую свойственно лишь неполное и предвзятое представление о том, в чем состоят их интересы. Конечно же, это соображение может быть справедливым и в целом, но в особенности оно справедливо тогда, когда в политической жизни предпочтения тесно связаны с чувством идентичности, а новые стратегии всегда можно изобрести. Нечто, обычно рассматриваемое экономистом как незыблемый собственный интерес, слишком часто является искусственным порождением представлений о том, кто мы, как устроен мир и какие действия мы способны предпринять.

Все сказанное особенно важно, поскольку мы входим в эпоху, когда реформирование правил функционирования наших экономик, по отдельности и совместно, стало наиважнейшим вызовом. Проблемы глобализации, экономического роста и социального единения общества требуют творческих идей и решений. Демократии сами по себе обязаны обеспечивать надлежащее обсуждение – чтобы осуществить свой выбор сознательно и обдуманно. Я перехожу к конкретным предложениям в оставшихся главах.

Глава 9
Что не сработает

ПОПУЛИСТСКИЙ бунт нашего времени отражает ту колоссальную пропасть, которая разделила миропонимание интеллектуальной и профессиональной элит нашей планеты и миропонимание рядовых избирателей. Эти две группы ныне живут в разных социальных мирах и ориентируются по разным когнитивным картам. И все же интеллектуальный консенсус, которым сформирован наш современный политический и экономический ландшафт, остается по большей части нетронутым. Обсуждение в приличном обществе редко выходит за рамки чуть большего беспокойства неравенством, чуть большего внимания компенсациям для проигравших. Вместо этого нам нужны смелые и более масштабные идеи. Без них мы можем обнаружить, что благие плоды нынешнего консенсуса (в частности, либеральный и демократический порядок) уничтожены негативной реакцией, порожденной возникшими перегибами.

Если капитализм собирается выжить, он должен быть перекроен для того, чтобы справиться с многочисленными вызовами – проблемами глобализации, неравенства (как национального, так и всемирного), быстрых технических изменений, изменения климата и демократической подотчетности, от которых его «качает» в настоящее время. В оставшихся главах я перейду к некоторым из тех программных инноваций, которые будут необходимы. Каким образом более действенно использовать государственную политику для стимулирования экологичных технологий? Каким образом «запрячь» силы технической инновации, усугубляющие неравенство, для усиления равенства возможностей и социального единения общества? Каким образом можно исправить глобализацию с тем, чтобы содействовать как внутригосударственному, так и международному равенству, несмотря на явное противоречие между ними? Каким образом «прогрессисты» могут разработать политически привлекательную повестку дня, которая одолеет привлекательность демагогов-популистов?

Начну с обсуждения двух ключевых предложений, вокруг которых крутятся сегодняшние общепринятые представления. Речь идет о компенсации проигравшим от глобализации и более масштабной глобальной системе правления. Обе эти идеи по большей части являются тупиковыми. Ни предложение компенсации, ни глобальная система правления в сложившемся понимании не способны продвинуть нас в правильном направлении. Существующие торговые соглашения и правила работы глобальных финансов не обеспечивают добротной модели для будущего. Я буду отстаивать новую модель «облегченной» глобальной системы правления, в большей мере уважающую приоритеты национальной экономической политики.

Слишком поздно для компенсации

В наши дни среди мировых элит бизнеса и политики возник новый консенсус, касающийся того, как быть с негативной реакцией на глобализацию, которой популисты, такие как Дональд Трамп, столь умело воспользовались. Ушли в прошлое уверенные заявления о том, что глобализация выгодна всем нам. Да, мы должны признать, что в ходе глобализации появляются выигравшие и проигравшие, соглашаются элиты. Но правильная реакция состоит не в том, чтобы остановить или обратить вспять процесс глобализации, а в том, чтобы обеспечить компенсацию проигравшим.

Новый консенсус сжато сформулировал Нуриэль Рубини: негативная реакция на глобализацию «может быть сдержана и укрощена посредством мер, которые компенсируют работникам сопутствующие потери и издержки. Лишь за счет введения таких мер те, кто проиграл от глобализации, начнут думать, что они могут в итоге войти в ряды тех, кто выиграл от нее»²¹⁷.

Эта аргументация представляется весьма осмысленной как с экономической точки зрения, так и с политической. Экономисты давно уже знали о том, что переход к открытой внешней торговле вызывает перераспределение дохода и абсолютные потери отдельных групп, даже если он увеличивает национальный экономический пирог в целом. По этой причине торговые соглашения однозначно увеличивают национальное благосостояние лишь в той мере, в какой выигравшие обеспечивают компенсации тем, кто проиграл. Компенсационные мероприятия также гарантируют интерес со стороны более широких групп населения, этим мерам следует быть удачной политической тактикой.

До появления социального государства противоречие между открытостью и перераспределением разрешалось либо за счет широкомасштабной эмиграции работников, либо за счет возобновления протекционизма в торговле, особенно в сельскохозяйственной сфере²¹⁸. С усилением социального государства данное ограничение стало менее сдерживающим, что позволило провести более глубокую либерализацию торговли. Сегодня развитым странам, в наибольшей мере открытым воздействию международной экономики, свойственны и наиболее многоплановые схемы поддержки и программы социального страхования, которые и составляют социальное государство²¹⁹. Исследования в Европе показали, что проигравшие от глобализации в отдельных странах обычно благосклонно относятся к активным социальным программам и проявлениям государственного вмешательства на рынке труда²²⁰.

Если на сегодня оппозиция торговле не стала в Европе политически выраженной, причина отчасти в том, что подобного рода меры социальной защиты остаются там сильными, несмотря на ослабление в последние годы. Даже в Великобритании, где восстановление национальной самостоятельности оказалось наиболее глубоким, меры торговой открытости не являются предметом разногласий. На самом деле сторонники Брекзита зачастую подкрепляют свою позицию утверждениями о том, что страна после выхода из ЕС сможет перейти к более свободной торговле. Не будет большим преувеличением сказать, что социальное государство и открытая экономика были двумя сторонами одной монеты на протяжении большей части XX в.

Если сравнивать с большинством европейских государств, США поздно присоединились к процессу глобализации. Их крупный внутренний рынок и относительная географическая обособленность до недавнего времени обеспечивали ощутимую защиту от импорта, особенно из стран с низким уровнем зарплат. Кроме того, социальное государство в них традиционно слабо.

Когда США после 1980‐х гг. шире открылись импорту из Мексики, Китая и других развивающихся стран, можно было бы ожидать, что страна выберет европейский маршрут. Вместо этого под воздействием идей сторонников Рейгана и рыночных фундаменталистов страна пошла в противоположном направлении. Как говорит Ларри Мишель, президент Института экономической политики, «проигравших игнорировали сознательно». В 1981 г. «программа отраслевой адаптации (ПОА) была одной из первых целей, которую атаковал Рейган, сокративший еженедельные компенсационные выплаты по программе»²²¹. При последующей администрации Демократической партии продолжалось нечто подобное. По словам Мишеля, «если бы сторонники свободной торговли действительно заботились о рабочем классе, они могли бы реализовать полный спектр мер поддержки надежного роста зарплат: полную занятость, коллективные переговоры работников с работодателями, высокие нормы защиты трудовых прав, надежный уровень минимальной зарплаты и т. д». Все перечисленное можно было осуществить «до проведения „шоков“ путем расширения торговли со странами с низкой оплатой труда».

Могут ли ныне США полностью поменять курс и пойти вслед недавно переменившимся общепринятым представлениям? Даже в 2007 г. политолог Кен Шив и экономист Мэтт Слотер призывали к использованию нового курса глобализации в США, который связал бы между собой «участие в работе мировой экономики и существенное перераспределение доходов»²²². В США, утверждали они, это будет означать использование системы федерального налогообложения с гораздо более прогрессивной шкалой.

Слотер прежде работал в республиканской Администрации президента Джорджа Буша. Вот знак того, насколько поляризован политический климат США: в наши дни невозможно представить себе, что подобные предложения исходят из среды республиканцев. Как показывает решимость президента Трампа и его сторонников в конгрессе выхолостить программу медицинского страхования Обамы, повестка дня консерваторов предполагает свертывание, а не расширение мер социальной защиты.

Сегодняшний консенсус насчет компенсации предполагает, что выигравшие от глобализации побуждаются разумным эгоизмом – уверенностью в том, что заинтересованность проигравших существенна для поддержания экономических границ открытыми. Альтернативное видение таково, что глобализация (по крайней мере, в своем нынешнем понимании) смещает баланс политической власти в пользу тех, кто, обладая квалификацией и активами, извлекает выгоды из глобальной экономики, тем самым в первую очередь подрывая всякое организованное влияние, которое могли бы оказывать проигравшие. Как в полной мере показало президентство Трампа, неоформленное недовольство в связи с глобализацией можно с легкостью направить на обслуживание совершенно иной повестки дня, более согласующейся с интересами элит.

Политическая тактика компенсации всегда связана с проблемой того, что экономисты называют меж-временной несогласованностью (time inconsistency). До принятия новой меры экономической политики (допустим, торгового соглашения) получатели выгод имеют стимул обещать компенсацию. Как только эта мера будет принята, выплачивать компенсацию станет для них практически не интересным, поскольку либо возврат назад в любом случае обойдется дорого, либо основополагающий баланс власти сместится в их сторону. Если взять историю торговых соглашений США, такова одна (но, конечно, не единственная) причина, по которой сегодня практически нет доверия обещаниям соответствующей поддержки.

Время для компенсации было, да прошло. Пусть даже компенсация и была жизнеспособным подходом два десятилетия назад, она более не является прагматичной реакцией на болезни глобализации. Если мы всерьез настроены помочь проигравшим, нам потребуется рассмотреть изменения правил самой глобализации. Я представлю мои собственные предложения в следующей главе, но сначала давайте посмотрим на другой типовой подход к данным проблемам.

Фальшивое обещание глобальной системы правления

Мы снова и снова слышим: мы стали слишком взаимосвязанными из-за мер экономической политики чисто национального масштаба. Глобальные проблемы требуют глобальных решений. Лишь глобальная система правления способна справиться с важнейшими экономическими проблемами нашего времени – экономической уязвимостью, низким ростом, финансовыми кризисами, неравенством и нехваткой рабочих мест.

Такие утверждения столь обычны, что мы редко задумываемся о логике, лежащей в их основе. А призыв к усилению международной координации и кооперации, конечно, осмыслен в некоторых областях политики. Но то, что, возможно, верно для подлинно глобальных проблем, таких как изменение климата или пандемия, по большей части неверно в области экономики. В отличие от атмосферы, океанов и озонового слоя мировая экономика не является общечеловеческим достоянием. Глобальная система правления способна лишь в ограниченной мере исправить ее, а временами наносит ей определенный ущерб.

Что делает, к примеру, глобальное потепление глобальной, а не национальной проблемой? Тот факт, что атмосфера планеты едина. Нет разницы, где происходят выбросы парниковых газов. Национальные ограничения на выбросы углекислого газа не приносят или почти не приносят выгод для страны-инициатора, если эти меры не повторяют и другие страны. Аналогично, инвестиции в системы раннего предупреждения об угрозе пандемий, не знающих границ между странами, обеспечивают коллективные выгоды общемирового масштаба, но при этом расходы оплачиваются теми правительствами, которые финансируют данные инвестиции. В обеих областях у национальных государств, предоставленных самим себе, почти не будет стимулов защищать достояние всего человечества. Поэтому ключевым является глобальное сотрудничество.

Иное дело – хорошая экономическая политика. Такие меры экономической политики, которые обеспечивают открытость, финансовую и макроэкономическую стабильность, полную занятость, инвестиции в человеческий капитал, инфраструктуру и инновации, выгодны, прежде всего, отечественной экономике. Цену за плохую экономическую политику платит в первую очередь отечественное население. Экономические судьбы отдельных стран определяются, главным образом, тем, что происходит внутри страны, а не за границей.

Сказанное особенно касается мер торговой политики. Аргументация за устранение торговых барьеров состоит в том, что оно обогащает отечественную экономику, взятую в целом.

Если меры открытости экономики желательны, то дело в том, что открытость составляет собственный интерес отдельной страны, а не в том, что открытость помогает другим. Открытость и другие благотворные меры экономической политики, которые вносят вклад в общемировое экономическое процветание, опираются на собственный интерес, а не на глобальное сознание.

Меры экономической политики одной страны, конечно же, воздействуют и на другие страны. Нас могли бы особенно беспокоить примеры, в которых экономические преимущества отдельно взятой страны достигаются в ущерб другим странам. Такие случаи называют политикой «разорения соседа» («beggar-thy-neighbor» policies). Чистейшую иллюстрацию дает ограничение поставок на мировые рынки природного сырья (такого, как нефть) доминирующим поставщиком – с целью повышения мировых цен. В этом примере выигрыш экспортера – это потери для остального мира. Подобный механизм действует в случае так называемых «оптимальных тарифов», за счет которых большая страна манипулирует своими условиями торговли (снижая цену того, что она покупает за границей) путем введения торговых ограничений на свой импорт. В таких примерах имеется четкая аргументация в пользу глобальных правил, которые ограничивают или запрещают использование подобных мер.

Но огромное большинство конкретных примеров из мировой торговли и финансов, которые занимают творцов глобальной экономической политики, имеют иной характер. В типичном случае, когда правительства воздвигают торговые барьеры, удешевление импортируемых товаров занимает их ум в последнюю очередь. Смысл протекционизма в том, чтобы поднять внутренние цены и увеличить прибыли и занятость в сравнительно неэффективных компаниях, конкурирующих с импортом. Подобным образом можно вспомнить сельскохозяйственные субсидии, запрет генетически модифицированных организмов (ГМО) в Европе, злоупотребление антидемпинговыми правилами в США и недостаточную защиту прав инвесторов в развивающихся странах. Все это, по сути, проявления экономической политики «разорения себя», а не «разорения соседа». Их экономические издержки несет в первую очередь страна-инициатор, хотя они могут приводить к неблагоприятным последствиям и для других. Они используются не для получения преимуществ перед другими странами, а потому что другие конкурирующие задачи внутри страны (например, распределительные, административные, санитарные и политические соображения) берут верх над стремлением к экономической эффективности. Например, экономисты в целом согласны с тем, что сельскохозяйственные субсидии неэффективны и что выгоды для европейских фермеров обеспечиваются за счет крупных издержек для всех остальных европейцев – в виде высоких цен, высоких налогов или того и другого сразу. Европейские демократии тем не менее сохраняют эти субсидии по внутренним политическим соображениям.

То же самое касается слабых норм банковского регулирования или мер макроэкономической политики, которые усугубляют экономический кризис и порождают нестабильность и кризисы в сфере финансов. Как показал глобальный финансовый кризис, они могут привести к весьма серьезным последствиям за пределами границ той или иной страны. Но если регуляторы в США заснули у себя на работе, дело не в том, что их экономика выиграла, а все остальные заплатили за это. Американская экономика была в числе наиболее пострадавших.

Возможно, сегодня в области экономической политики более всего разочаровывает неспособность властей развитых демократических стран справиться с усилением неравенства. Данный факт тоже проистекает из обстоятельств внутренней политической жизни: он обусловлен подконтрольностью процесса выбора экономической политики финансовым и коммерческим элитам, а также теми трактовками рамок перераспределения, которые они «распиарили». Конечно же, всемирные налоговые гавани – это пример политики «разорения соседа». Но влиятельные страны, США и европейцы, могли бы и сами многое сделать, чтобы ограничить уклонение от налогов (и гонку по нисходящей в области налогообложения компаний). Могли бы – если бы хотели.

Итак, проблемы наших дней мало связаны с нехваткой сотрудничества в глобальном масштабе: они внутриполитические по своей природе и не могут быть решены за счет нормотворчества международных организаций, которые легко подчинить тем же самым особым своекорыстным интересам, которые подрывают внутреннюю экономическую политику. Слишком часто глобальная система правления – иное название следования глобальной программе действий держателей указанных интересов. Возможно, этот факт яснее всего заметен в случае торговых соглашений.

Сумбурная аргументация за торговые соглашения

Переговоры по глобальной торговле долгое время не продвигались, и переговорщики взамен переключили свое внимание на региональные торговые соглашения. До отказа президента Трампа от таких договоренностей США находились в центре двух крупномасштабных соглашений, которые могли оформить будущую траекторию развития мировой торговли. Транстихоокеанское партнерство продвинулось в большей мере и включало в себя 11 стран помимо США, которые совместно производят целых 40% общемирового выпуска, причем, что особенно важно, Китая не было. Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство с Европейским союзом имело даже более амбициозный размах: оно обещало соединить два гигантских региона, на которые приходится в общей сложности половина мировой торговли.

Торговые соглашения давно перестали быть сферой специалистов и технократов. Итак, неудивительно, что обе инициативы породили значимое и активное общественное обсуждение. Точки зрения сторонников и противников до такой степени поляризированы, что трудно не прийти в крайнее замешательство, если речь идет о вероятных последствиях. Чтобы оценить, что именно поставлено на кон в этих и других торговых соглашениях, мы должны понимать, что они мотивированы целым рядом задач, причем некоторые из них благотворны, а другие – не очень, если смотреть с глобальной точки зрения.

На экономическом фронте защитники торговых соглашений совмещают несовместимое. С одной стороны, говорят, что снижение торговых барьеров способствует экономической эффективности и специализации. С другой стороны, предполагается увеличить экспорт и создать рабочие места за счет большего доступа к рынкам торговых партнеров. Первое из указанного – основанный на сравнительных преимуществах традиционный аргумент в пользу либерализации торговли. Второе – меркантилистский аргумент.

Трудность состоит в том, что цель использования сравнительных преимуществ и меркантилистская цель противоречат друг другу. С точки зрения сравнительных преимуществ выгоды от торговли поступают от импорта: экспорт – та вещь, которой страна должна пожертвовать, чтобы приобрести упомянутый импорт. Причем эти выгоды достаются всем странам – до тех пор, пока торговля расширяется сбалансированно. В картине мира меркантилистов экспорт хорош, а импорт плох. Страны, которые увеличивают чистый экспорт, выигрывают, а все остальные проигрывают.

Если смотреть с позиций сравнительного преимущества, торговые соглашения не создают рабочих мест, а всего лишь перераспределяют их между отраслями. С меркантилистских позиций они способны создавать рабочие места, но лишь в той мере, в какой сокращают их в других странах. Поэтому нелогично заявлять, как были склонны поступать правительства США и Европы, что эти соглашения одновременно создадут рабочие места и будут взаимовыгодны.

На политическом фронте защитники утверждали, что ТТП и ТТИП сохранят для мировой торговли благотворные либеральные правила. Снижение барьеров и большая прозрачность регулирования, вообще говоря, добрые вещи. Но и здесь реальность была гораздо сложнее.

Если говорить про США, их весьма привлекало то, что ТТП заставило бы другие страны более строго соблюдать правила защиты интеллектуальной собственности. Воздействие таких правил на инновацию не вполне ясно, но при этом они порождают значительные поступления рентных выплат для американских держателей патентов и авторских прав. В ТТИП снижение так называемых нетарифных торговых барьеров между США и Европой почти наверняка сократило бы возможности национальной регуляторной деятельности. Даже если бы гармонизация регуляторных положений не привела к гонке по нисходящей, следование интересам инвесторов и экспортеров нанесло бы больший, чем когда-либо, долгосрочный ущерб достижению социальных и экологических целей.

Возможно, наибольшее беспокойство в этих соглашениях вызывали положения о разрешении споров инвесторов и государства (РСИГ). Эти положения учреждают отдельный судебный канал, не входящий в собственную судебную систему той или иной страны, который позволяет компаниям подавать иски на правительства за явное нарушение правил, предусмотренных торговыми договорами. Сторонники защищают РСИГ, утверждая, что оно не будет иметь заметных последствий для стран наподобие США, где соблюдается верховенство права, и будет способствовать инвестициям в страны наподобие Вьетнама, где его нет. И все же неясно, почему положения о РСИГ потребовалось ввести в ТТИП, которое должно было охватить развитые страны Северной Америки и Европы.

Представляется, что во всех этих областях ТТП и ТТИП соотносятся не столько с либерализмом, сколько с корпоративным захватом.

Одна из важнейших и столь же амбициозных задач этих соглашений была связана с тем, что никак не проявилось в официальных текстах (речь идет о Китае). И США, и Европа хотели бы, чтобы Китай играл в торговой игре по их правилам. Переговорный процесс по торговым правилам без участия Китая можно было бы рассматривать как стратегию мягкого вовлечения Китая в либеральную глобальную систему. Но его можно рассматривать и как попытку изолировать Китай и возвести против него дискриминационные барьеры на прибыльных рынках.

Наконец, обстоятельство, которое особенно раздражало оппонентов,– это секретность переговоров. Проекты соглашений не были открыты для рассмотрения общественностью, а тем немногим «чужакам», которые получили к ним доступ, запретили разглашать их содержание. Целью подобных действий объявили содействие переговорам. Как указала сенатор Элизабет Уоррен, результат оказался в точности противоположным. Если прозрачность затрудняет продажу конечного продукта общественности, возникают серьезные вопросы насчет желательности данного договора.

Было бы чрезвычайно уместно вынести итоговый текст торговых соглашений на прямое голосование (up-and-down vote)²²³ без внесения поправок. Но это можно было бы сделать, одновременно обнародовав проекты официальных текстов. Время секретов прошло, если когда и было.

В итоге имела место значительная неопределенность касательно экономических и политических последствий этих торговых соглашений, а также большой простор для беспокойства. Сторонники лишь дискредитировали себя, клеймя скептиков как протекционистов. Открытое информированное обсуждение конкретных положений – вот то, что было нужно. Это было бы возможно лишь в случае обнародования текстов, обсуждаемых на переговорах, для общественного рассмотрения.

Глобальные правила регулирования капитала

В 2012 г. Международный валютный фонд совершил примечательный разворот и одобрил меры контроля над движением капитала, тем самым придав легитимность использованию налогов и других ограничений на трансграничные финансовые потоки. Не так уж давно этот глобальный институт настойчиво добивался от стран, богатых и бедных, открытости для зарубежных финансов. Ныне он признал тот факт, что финансовая глобализация способна быть деструктивной и приводит к финансовым кризисам, а также нецелесообразным изменениям стоимости национальных валют.

Итак, вот перед нами еще один поворот нескончаемой эпопеи о наших любовно-ненавистнических отношениях с мерами контроля над движением капитала.

В условиях классического золотого стандарта, которые преобладали до 1914 г., свободное движение капитала было неприкосновенным. Экономическая неустойчивость межвоенного периода убедила многих, включая и Джона Мейнарда Кейнса, что открытый счет движения капитала несовместим с макроэкономической стабильностью. Новый консенсус получил отражение в Бреттон-Вудском соглашении 1944 г., которое закрепило меры контроля над движением капитала в Уставе МВФ. Как сказал Кейнс в свое время: «Что прежде было ересью, ныне признается за правоверие».

К концу 1980‐х гг. творцы политики в который раз стали поклонниками мобильности капитала. Евросоюз запретил меры контроля над движением капитала в 1992 г., а Организация экономического сотрудничества и развития потребовала от своих новых членов свободного движения финансов, проложив путь для финансовых кризисов в Мексике и Южной Корее соответственно в 1994 и 1997 гг. МВФ всецело и безоговорочно принял эту программу действий, и его руководство старалось (безуспешно) внести поправки в устав организации, чтобы предоставить ей официальные полномочия в области мер регулирования счета движения капитала в странах – членах организации.

И все же надежда на свободу движения капитала не оправдалась. В общем и целом, в случаях значительного притока капитала страны-получатели испытывали рост потребления, а не инвестиций, что усиливало экономическую нестабильность и повышало частоту болезненных финансовых кризисов. Глобальные финансовые рынки вместо оказания дисциплинирующего воздействия увеличили доступность долгового финансирования, ослабив бюджетные ограничения расточительных правительств и перегруженных долгами банков. Произошли финансовые кризисы в Азии, Бразилии, Аргентине, России, Турции, а под конец – в Европе и Америке.

Пока ущерб от глобальных финансов терпели именно развивающиеся страны, модно было говорить, что виноваты сами эти страны. МВФ и западные экономисты утверждали, что правительства Мексики, Южной Кореи, Бразилии, Турции и других стран не предусмотрели необходимых мер (пруденциальных нормативов, бюджетной сдержанности [fiscal restraint]²²⁴ и мер денежно-кредитного регулирования [monetary controls]²²⁵), которые нужны для выгодного использования потоков капитала и предотвращения кризисов. Проблема была связана с мерами внутренней экономической политики, а не с финансовой глобализацией. Таким образом, ответом служили не меры контроля над трансграничными финансовыми потоками, а внутренние экономические реформы.

Как только развитые страны сами стали жертвой финансовой глобализации в ходе глобального финансового кризиса 2008 г., стало гораздо труднее придерживаться подобной аргументации. Стало понятнее, что проблему составляет нестабильность самой глобальной финансовой системы: финансовым рынкам, в отсутствие надзора и регулирования, весьма свойственны приступы эйфории и пузыри, за которыми следуют внезапные прекращения [притока капитала]. Таким образом, можно приветствовать, что МВФ признал (хоть и не слишком скоро) допустимость попыток стран оградить себя от указанных синдромов.

Но нам не следует переоценивать изменение отношения МВФ к этим вопросам. МВФ по-прежнему рассматривает свободное движение капитала как идеал и предполагает, что страны в конечном итоге придут к нему. Всё, что для этого необходимо,– соответствие стран пороговым условиям адекватного «финансового и институционального развития». МВФ рассматривает ограничения движения капитала в качестве крайней меры, которую надлежит использовать в достаточно узком стечении обстоятельств, когда иные макроэкономические, финансовые и пруденциальные меры не способны остановить приток капитала в страну, обменный курс решительно завышен, экономика перегрета, а иностранные резервы уже достаточны. Он разъясняет «интегрированный подход к либерализации счета движения капитала» и подробно описывает последовательность либерализации. По мерам контроля над движением капитала и путям повышения их действенности нет ничего хотя бы отдаленно похожего.

Тут отражается излишний оптимизм по двум пунктам. Во-первых, насколько точно можно настроить экономическую политику для непосредственного воздействия на те глубинные изъяны, которые делают глобальные финансы небезопасными? Во-вторых, в какой степени схождение внутренних мер финансового регулирования устранит потребность в регулировании трансграничных финансовых потоков?

Первый пункт будет легче всего понять, пользуясь аналогией с мерами контроля над оборотом оружия. Оружие, подобно потокам капитала, имеет свои направления использования, но оно способно, кроме того, приводить к катастрофическим последствиям, когда используется по ошибке или попадает в дурные руки. Неохотное признание со стороны МВФ мер контроля над движением капитала напоминает позицию противников мер контроля над оборотом оружия: нужно, чтобы принимаемые меры имели целью вредоносное поведение, а не тупо ограничивали личные свободы. Как любит говорить в Америке оружейное лобби: «Не оружие убивает людей, люди убивают людей». Из этого следует, что нам следует наказывать правонарушителей, а не ограничивать оборот стрелкового оружия. Подобным образом на финансовых рынках нам следует добиться, чтобы финансовые посредники полностью интернализировали те риски, которые они принимают, а не облагать налогами и не ограничивать определенные виды транзакций.

Но, как любит говорить Авинаш Диксит, этот мир в лучшем случае представляет собой второе наилучшее решение. Всякому подходу, предполагающему, что мы способны выявлять и напрямую регулировать проблемное поведение, недостает реалистичности ввиду содержательных и практических трудностей. Большинство стран ведут непосредственный контроль над стрелковым оружием, потому что мы не способны в полной мере отслеживать поведение [отдельных лиц] и вводить его в определенные рамки, а общественные издержки неудачи высоки. Подобным образом предосторожность предписывает непосредственное регулирование трансграничных потоков.

Как неустанно указывают защитники мобильности капитала, получение выгод от финансовой глобализации предполагает длинный перечень предпосылок. Они включают защиту прав собственности, четкое соблюдение договорных обязательств, искоренение коррупции, высокую степень прозрачности и финансовой информированности, качественное корпоративное управление, денежно-кредитную и налогово-бюджетную стабильность, отсутствие чрезмерной задолженности, рыночные обменные курсы, высокое качество финансового регулирования, а также пруденциальный контроль (prudential supervision). Неверная логика, предполагающая наличие свойственных развитым странам институтов в качестве предпосылки того, что, как считают, обеспечивает экономический рост, слишком очевидна (следует подчеркнуть это), чтобы подробно разбирать ее.

Этот список не только длинный, он еще и не исчерпывающий. Как продемонстрировал опыт столкновения развитых стран с глобальным финансовым кризисом, даже, казалось бы, гораздо более изощренные системы регулирования и надзора далеко не безотказны. Требования, чтобы развивающиеся страны создали такие институты, которые сделают потоки капитала безопасными,– это не только попытка поставить телегу перед лошадью, но и бесплодная затея. Благоразумие предписывает более прагматичный подход, в котором признается непреходящая роль мер контроля над движением капитала наряду с другими регуляторными и пруденциальными инструментами. Регулирование или запрет определенных транзакций – вторая наилучшая стратегия в том мире, где идеал, может быть, недостижим.

Более того, доступ к внешнему финансированию почти не связан с ростом экономики в тех многочисленных развивающихся странах, где экономика сдерживается инвестиционным спросом, а не дефицитом внутренних сбережений. Для экономик этих стран именно неготовность частного сектора инвестировать составляет основную проблему. Общественная отдача от инвестиций может быть высокой, но частная отдача низка из-за экстерналий, высоких налогов, слабых институтов и прочих обстоятельств из обширного ряда факторов, в силу которых низка присваиваемость (способность к получению) доходов от частных инвестиций.

Те экономики, которые страдают от низкого спроса на инвестиции, совершенно иначе реагируют на приток капитала. Растет именно потребление, а не накопление капитала. Кроме того, рост курса национальной валюты из-за притока капитала усугубляет нехватку инвестиций. Прибыльность торгуемых отраслей (тех отраслей, которые с наибольшей вероятностью страдают от проблем присваиваемости) получает удар, и спрос на инвестиции падает еще ниже. Приток капитала вполне может тормозить рост экономик этих стран, а не стимулировать его. Опять-таки, грамотные меры регулирования могли бы восстановить первые наилучшие результаты, но на практике такое редко случается.

Подобные соображения подтолкнули формирующиеся рынки к экспериментам с разнообразными мерами контроля над движением капитала. Многие из них не слишком хорошо работают. И причина не в том, что они не способны оказать воздействие на количественные показатели или структуру потоков, а в том, что такие воздействия достаточно малы. Как обнаружили Бразилия, Колумбия, Южная Корея и другие страны, ограниченные меры контроля, направленные на конкретные рынки (например, облигаций или краткосрочных банковских заимствований), не оказывают значительного воздействия на целевые результаты: на обменный курс, независимость денежно-кредитной политики и внутреннюю финансовую стабильность. Неприятное следствие состоит в том, что меры контроля над движением капитала, чтобы стать по-настоящему действенными, возможно, должны быть грубыми и всеобъемлющими, а не точечными и адресными.

Вторая сложность, связанная с предполагаемым постепенным переходом к свободному движению капитала, состоит в том, что даже развитые страны с высокоразвитыми институтами в настоящее время движутся в направлении различных моделей финансового регулирования, которому свойственна граница эффективности. На этой границе необходимо найти баланс между финансовой инновацией и финансовой стабильностью. Чем больше мы хотим одного, тем меньше у нас будет другого. Некоторые страны предпочтут большую стабильность, накладывая на свои банки жесткие нормативы достаточности капитала и ликвидности, а другие могут предпочесть большую инновацию и следовать путем облегченного регулирования.

Свободное движение капитала создает здесь серьезную трудность. Заемщики и кредиторы могут воспользоваться трансграничными финансовыми потоками, чтобы избежать мер контроля, установленных внутри страны, и нарушить целостность внутренних регуляторных стандартов. С целью предотвращения подобного регуляторного арбитража²²⁶ внутренние регуляторы могут оказаться вынужденными принять меры, направленные против финансовых транзакций, берущих начало в юрисдикциях со слабым регулированием. Мир, в котором финансы по-разному регулируются различными суверенами, нуждается в определенных «правилах дорожного движения» для правильного обхождения с зоной контакта национальных регулирующих положений. Принятие как данности того, что свободное движение капитала является идеалом, к которому будут приближаться все страны, уводит нас от необходимого напряженного размышления.

Сами по себе меры контроля над движением капитала не являются панацеей, причем они зачастую могут породить проблемы, которые сложнее, чем те, которые ими решаются (например, коррупцию и перенос необходимых реформ). Но здесь нет отличия от любой иной сферы деятельности государства. Мы живем в мире вторых наилучших решений, в котором набор мер экономической политики почти всегда является ограниченным (и ограниченно действенным), а реформы из лучших соображений в одной сфере могут приводить к негативным последствиям, когда в иных местах общей системы присутствуют искажения (distortions). Подход к рассмотрению мер контроля над движением капитала в качестве крайнего средства, всегда и повсюду, в подобном мире практически не имеет обоснований. По сути, он делает из финансовой глобализации фетиш. Взамен нам нужен трезвый прагматичный подход в каждом конкретном случае, при котором признают, что меры контроля над движением капитала достойны более заметной роли.

Облегченная система глобального управления

Ныне мы вступаем в новую фазу развития мировой экономики, в ходе которой обеспечение глобального сотрудничества будет становиться все более трудным. Прежде всего, мир становится многополярным и менее «гегемонистским». США и Западная Европа более не способны устанавливать правила и ожидать от прочих подчинения. Кроме того, сегодня их обременяют высокая задолженность и низкий рост экономики – и поэтому они поглощены внутренними проблемами. Продолжение неурядиц в зоне евро будет оказывать особенно неблагоприятное воздействие на глобальную роль Европы.

Прибавим к этой тенденции то, что набирающие силу державы, такие как Китай и Индия, придают большое значение национальному суверенитету и невмешательству во внутренние дела. По этой причине они не готовы отказаться от самостоятельности в политике, подчинившись международным правилам. Кроме того, вряд ли они будут инвестировать в разработку режимов глобальной экономической политики, как поступили США в свое время (после Второй мировой войны).

Поэтому в дальнейшем глобальное лидерство и сотрудничество будут оставаться в дефиците. Подобное изменение международного положения делает необходимой крайне взвешенную реакцию в области регулирования (governance) мировой экономики. Оно требует меньшего набора правил, которым признаются разнообразие национальных условий и необходимость пространства для маневра. Однако обсуждения в рамках «Большой двадцатки», Всемирной торговой организации и на других площадках многостороннего взаимодействия идут так, как будто верное средство от проблем – прежние меры в большем объеме: большее число правил, большая гармонизация и более тесные рамки для национальной экономической политики.

Если вернуться к основам, принцип «субсидиарности» дает надлежащий путь рассмотрения вопросов глобальной системы правления. Он сообщает нам, какого рода меры следует координировать и гармонизировать на общемировом уровне, а какие оставить, главным образом, отдельным странам. Данный принцип разграничивает те сферы, где нам необходима масштабная глобальная система правления, и те, где достаточно «тонкого слоя» глобальных правил. Мы можем рассматривать эту ситуацию как возможность выбора между «полновесным» глобальным режимом по образцу ВТО и «облегченным» режимом по образцу ГАТТ.

В своем предшествующем обсуждении я высказал мнение, что меры экономической политики выступают, грубо говоря, в четырех различных вариантах. На одном полюсе находятся меры национальной политики, которые не приводят (или почти не приводят) к побочным последствиям за пределами национальных границ (например, меры образовательной политики). Здесь нет потребности в международном соглашении. Их можно спокойно оставить творцам национальной экономической политики.

На другом полюсе находятся те меры, которые связаны с «достоянием всего человечества», таким как климат нашей планеты. Характерная черта достояния всего человечества состоит в том, что итоговый результат для каждой страны определяется не мерами национальной экономической политики, а мерами экономической политики других стран (если взять их в совокупности). Классическим примером здесь являются парниковые газы. В указанных областях политики имеются крайне весомые основания установить серьезные и обязательные глобальные правила, поскольку каждой отдельно взятой стране не выгодно нести свою долю забот о поддержании общечеловеческого достояния. Неспособность достичь глобального соглашения обрекла бы всех на коллективную катастрофу.

В промежуточном положении находятся два других вида мер экономической политики, которые приводят к побочным последствиям упомянутого мною ранее типа. К ним нужно подходить по-разному. Меры «разорения соседа» нужно регулировать на международном уровне. В настоящее время важнейшие примеры дают системно важные страны, активное сальдо торгового баланса которых выходит за рамки нормы и мешает другим странам поддерживать полную занятость. До недавних пор Китай символизировал это явление, но его торговое сальдо сократилось в последние годы. Германия, активное сальдо счета текущих операций которой приближается к 9% ВВП, более всего грешит этим в настоящий момент.

Иное дело – меры «разорения себя». При таких мерах экономические издержки несет в первую очередь страна-инициатор, хотя они могут приводить к последствиям для других стран. Примеры, опять-таки,– это сельскохозяйственные субсидии, запрет ГМО, слабое финансовое регулирование и слабая защита прав собственности. Доводы за глобальные ограничения заметно слабее в случае мер «разорения себя». Не дело «глобального сообщества» указывать отдельным странам, каким образом они должны взвешивать конкурирующие цели. Демократиям, в частности, следует позволить совершать свои собственные «ошибки». А издержки, налагаемые на другие страны, сами по себе не являются достаточной причиной в пользу глобального регулирования. Экономисты практически не жалуются, когда торговая либерализация в той или иной стране наносит ущерб тем странам, которые конкурируют с ней на мировых рынках²²⁷. Конечно, нет гарантий, что меры национальной экономической политики точно отражают общественные запросы. Даже демократии зачастую становятся заложниками особых интересов. Итак, в случае мер разорения себя все же могут иметься доводы за глобальные ограничения. Но и в этом случае глобальные правила должны принимать иной и более слабый вид, сфокусированный на процедурных требованиях, а не гармонизации экономической политики. Об этом я дополнительно скажу в следующей главе.

На глобальном уровне нужно по-разному реагировать на различные виды мер экономической политики. В настоящее время слишком много глобального политического капитала расходуется на гармонизацию мер ограбления себя (в частности, в областях торговли и финансового регулирования), а на меры разорения соседа (такие, как макроэкономические дисбалансы) он расходуется недостаточно. Излишне масштабные и неверно направленные усилия в области глобальной системы правления не пойдут нам впрок в то время, когда глобальное сотрудничество по необходимости является дефицитным.

Глава 10
Новые правила для глобальной экономики

ДОПУСТИМ, что ведущим творцам мировой экономической политики предстоит вновь встретиться в отеле «Гора Вашингтон» в Бреттон-Вудсе (штат Нью-Гэмпшир), чтобы разработать новый глобальный экономический порядок. Каковы некоторые руководящие принципы глобального экономического регулирования, с которыми они могли бы согласиться? Вот семь принципов, основанных на здравом смысле, которые я впервые предложил в 2011 г. и которые, как я думаю, более актуальны, чем когда-либо²²⁸.

1. Рынки должны быть глубже встроены в системы регулирования. Представление о том, что рынки сами регулируются, получило смертельный удар в ходе глобального финансового кризиса. Его следует похоронить – раз и навсегда. Рынкам необходимы другие общественные институты для того, чтобы их поддерживать. Они опираются на суды, правовую базу и регуляторов. Они зависят от стабилизирующих функций, которые обеспечивают кредиторы последней инстанции и противоциклическая налогово-бюджетная политика. Им необходима та политическая поддержка, которую помогают создать перераспределительное налогообложение, схемы поддержки и программы социального страхования. Им необходимы государственные инвестиции в инфраструктуру, а также в исследования и разработки для обеспечения инноваций. То, что верно для внутренних рынков, верно и для глобальных.

2. Демократическая система правления и политические сообщества организованы, главным образом, в рамках национальных государств. Вероятно, так будет и в обозримом будущем. Национальное государство живо и, хоть и не совершенно здорово, остается, по сути, единственным игроком. Погоня за масштабной глобальной системой правления – бесплодная затея: и потому, что национальные правительства вряд ли передадут значительный контроль наднациональным институтам, и потому, что гармонизация правил не принесет выгод странам с разнородными нуждами и предпочтениями. Евросоюз, возможно, единственное исключение из этого банального правила, но Брекзит, рост влияния популистских партий и возрождение (reassertion) национальной самостоятельности показывают ограниченность политических составляющих европейского проекта.

Слишком часто мы растрачиваем международную кооперацию на излишне амбициозные цели, в конечном итоге дающие слабые результаты, которые лишь незначительно выходят за рамки того, с чем согласны все крупные государства. Когда международная кооперация действительно «преуспевает», обычно в результате соглашениями закрепляются предпочтения более могущественных государств или, что случается даже чаще, международных корпораций и банков из этих государств. Базельские правила по достаточности капитала; правила ВТО по субсидиям, интеллектуальной собственности и инвестиционным мерам; соглашения о разрешении споров инвесторов и государства – типичные примеры подобного рода перегибов (overreaching). Мы сможем и повысить эффективность, и укрепить легитимность глобализации, если усилим, а не подорвем демократические процедуры во внутренней политике.

3. Нет «единственного пути» к процветанию. Как только мы признаем, что ключевая институциональная инфраструктура глобальной экономики должна строиться на национальном уровне, это позволит странам развивать те институты, которые подходят им больше всего. США, Европа и Япония – все они являются успешными странами, причем каждая из них в долгосрочном плане создала сопоставимый объем богатства. Но при этом регулирующие положения в области их трудовых рынков, корпоративного управления, борьбы с монополизацией, социальной защиты и даже банковско-финансовой деятельности значительно различаются. Указанные различия позволяют журналистам и знатокам «возводить на престол» наследника из числа этих моделей, причем каждые десять лет нового, в качестве великого успеха для всеобщего подражания. Такие всплески моды не должны скрывать от нас тот факт, что ни одну из указанных моделей нельзя считать безусловным победителем в соревновании «капитализмов». В будущем самые успешные страны будут оставлять пространство для экспериментирования и позволять дальнейшее развитие институтов во времени. Та глобальная экономика, в которой признается необходимость и ценность разнообразия институтов, будет способствовать экспериментированию и развитию подобного рода, а не душить их.

4. Страны имеют право защищать свои регулирующие положения и институты. Предыдущие принципы, возможно, показались бесспорными и безобидными. Но при этом из них следуют важные выводы, которые расходятся с ходовыми представлениями горячих сторонников глобализации. Один такой вывод состоит в том, что нам необходимо признать право отдельных стран оберегать свои внутренние институциональные предпочтения. Признание разнообразия институтов будет бессмысленным, если страны не смогут «защищать» отечественные институты (если у них не будет инструментов, позволяющих формировать и поддерживать свои собственные институты).

По этой причине нам следует признать, что страны могут придерживаться национальных правил – в области налоговой политики, финансового регулирования, норм защиты интересов работников, защиты интересов потребителей. Они могут добиваться этого за счет возведения барьеров на границе в случае необходимости, когда торговля явным образом угрожает привычным для этих стран порядкам, пользующимся широкой народной поддержкой. Если правы сторонники глобализации, то громкие требования таможенной защиты не достигнут успеха, ибо не будет ни фактического подтверждения, ни общественной поддержки. Если они ошибаются, появится предохранительный клапан. Его наличие позволит этим двум противоборствующим ценностям – выгодам экономической открытости и приобретениям от защиты внутренних регулирующих положений – получить надлежащее рассмотрение в ходе внутриполитической дискуссии.

5. Страны не имеют права навязывать свои институты другим. Использование ограничений на торговые или финансовые операции между различными странами для защиты ценностей и регулирующих положений внутри страны необходимо четко отличать от использования их для навязывания этих ценностей и регулирующих положений другим странам. Правила глобализации не должны вынуждать американцев или европейцев потреблять товары, которые производятся путями, которые большинство граждан упомянутых стран рассматривает как недопустимые. Но они также не должны позволять США или Евросоюзу использовать торговые санкции или иные виды давления, чтобы поменять подходы зарубежных стран к трудовым рынкам, экологической политике или финансированию. Нации имеют право различаться, а не право навязывать схождение.

6. Международные экономические соглашения должны быть предназначены для того, чтобы изложить дорожные правила для регулирования зоны соприкосновения национальных институтов. Опора на национальные государства для обеспечения важнейших регулирующих функций в мировой экономике не означает, что нам следует отказаться от международных правил. Бреттон-Вудская система в конце концов действительно имела ясные правила, хотя они были ограничены по диапазону и глубине. Полностью децентрализованная «куча мала» никому не принесет пользы; решения одной страны способны повлиять на благосостояние остальных. Что нам нужно, так это дорожные правила, которые помогают транспортным средствам различного размера и формы, которые перемещаются с различными скоростями, огибать друг друга, а не навязывать всем один и тот же автомобиль или единое скоростное ограничение. Нам следует стремиться достичь максимальной глобализации, которая согласуется с сохранением пространства разнообразия институциональных механизмов отдельных стран.

7. Недемократические страны не могут рассчитывать на те же права и привилегии, что и демократии, в этом международном экономическом порядке. Привлекательность и легитимность предыдущих принципов обеспечивается тем, что они предполагают рассмотрение общественных проблем в условиях демократии (там, где оно действительно происходит) в рамках национальных государств. Когда национальные государства не демократические, эта конструкция разрушается. Мы не можем более предполагать, что институциональные механизмы той или иной страны отражают предпочтения ее населения. Итак, недемократические страны должны играть по другим, не таким снисходительным правилам.

Указанные принципы поддерживают иную модель глобальной системы правления – модель, которая будет способствовать демократии, а не глобализации. Они позволят демократиям улучшить свою работу внутри страны, не предрешая, какими должны быть итоги проводимой политики и будет ли достигнута большая экономическая интеграция. Глобальная система правления в таком случае способна успешно содействовать демократии посредством глобальных норм и процедурных предписаний, предназначенных для того, чтобы повысить качество разработки национальной экономической политики, а не правил, нацеленных на увеличение глобальной торговли и инвестиций.

Конкретными примерами подобных предписаний являются глобальные рамки, касающиеся прозрачности, широкого представительства, подотчетности, а также использования научного/экономического подтверждения при рассмотрении вопросов внутри страны. Подобные рамки в какой-то мере уже используются глобальными институтами. Например, Соглашение по применению санитарных и фитосанитарных норм в рамках ВТО (соглашение по СФС) явным образом требует использования научного подтверждения, когда предметом рассмотрения становится санитарно-гигиеническая безопасность импортируемых товаров. Процедурные правила подобного рода можно использовать гораздо шире и более действенно для улучшения процесса внутриполитического принятия решений. Антидемпинговые правила можно улучшить, если потребовать, чтобы в процедуре рассмотрения вопросов внутри страны принимали участие заинтересованные потребители и производители, на которых неблагоприятно скажется введение импортных пошлин. Правила субсидирования можно улучшить, если потребовать проведения экономического анализа издержек и выгод, включающего рассмотрение потенциальных последствий мер промышленной политики для экономической эффективности – как статической, так и динамической.

Вот ключевой пункт: проблемы, вызванные сбоями процесса внутриполитического рассмотрения,– те из них, что порождены политикой «разорения себя»,– можно решить лишь за счет улучшения процесса демократического принятия решений. Здесь глобальная система правления способна внести крайне ограниченный вклад, и только если главным предметом внимания является содействие процессу внутриполитического принятия решений, а не его ограничение. В противном случае глобальная система правления превращается в страстное желание технократических решений, которые попирают и подрывают процесс общественного рассмотрения. Такой подход, в свою очередь, приводит к нарушению функционирования демократии и популистским реакциям.

Справедливая и свободная торговля

Многие из проблем мировой экономики видны на примере противоречий между Китаем и Западом – стран с крайне разными общественными системами и подходами к регулированию экономики.

Когда Китай вел переговоры о вступлении во Всемирную торговую организацию, стоял крайне важный вопрос: является ли Китай рыночной экономикой – в том смысле, в каком этот термин понимают США и Евросоюз? Как обычно бывает, когда дипломаты сталкиваются с трудным вопросом, принятие решения отложили. Соглашение о вступлении Китая в ВТО, подписанное в декабре 2001 г., разрешило торговым партнерам этой страны рассматривать Китай как «нерыночную экономику» на период до 15 лет. Статус нерыночной экономики, в свою очередь, означал, что странам-импортерам было гораздо легче вводить специальные тарифы на китайский экспорт в виде антидемпинговых пошлин. В частности, они могли использовать издержки в более дорогих странах как заменитель истинных издержек в Китае, что увеличивало как вероятность обнаружения демпинга, так и оценку размера демпинга. Многие страны, такие как Аргентина, Бразилия, Чили и Южная Корея, уже предоставили Китаю статус рыночной экономики, но его не предоставили США и Евросоюз²²⁹.

Эта отсрочка попросту отложила эскалацию торгового конфликта между этими экономическими гигантами. К сожалению, обстоятельства этой битвы привели к тому, что ничего не было сделано для того, чтобы устранить более глубокий изъян режима мировой торговли. Обычные антидемпинговые меры, вне зависимости от получения Китаем статуса рыночной экономики, плохо подходят для того, чтобы снять озабоченность в связи с несправедливой торговлей. Причина не в том, что такая озабоченность необоснованна, а в том, что соответствующие вопросы далеко выходят за рамки демпинга. Борьба с демпингом способствует протекционизму наихудшего вида, при этом она ничего не дает странам, которым необходимо законное пространство маневра.

Экономисты никогда не любили антидемпинговые правила ВТО. С чисто экономической позиции установление цен ниже издержек не является проблемой для импортирующей экономики, пока те компании, которые применяют эту стратегию, имеют незначительные перспективы монополизации рынка. Вот почему для принятия мер поддержания конкуренции на внутреннем рынке обычно требуется фактическое подтверждение случаев нарушения конкуренции или вероятности успешного вытеснения конкурентов. Однако согласно правилам ВТО установление цен ниже издержек со стороны экспортера достаточно для введения импортных пошлин, даже если оно является обычной конкурентной практикой (например, в периоды экономических спадов).

Эта и другие процедурные детали делают антидемпинговые меры излюбленным маршрутом для компаний, желающих получить таможенную защиту от иностранных конкурентов в трудные времена. ВТО действительно предусматривает специальный механизм «защитных мер», который позволяет странам временно поднимать импортные тарифы, когда импорт наносит «серьезный ущерб» отечественным компаниям. Но для защитных мер процедурные барьеры выше, и страны, которые их используют, должны выплатить компенсацию тем экспортерам, на которых они неблагоприятно влияют.

Цифры говорят сами за себя. С момента учреждения ВТО в 1995 г. было введено в действие более 3000 антидемпинговых пошлин (причем больше всего ими пользовались Индия, США и Евросоюз). Соответствующая цифра для защитных мер – всего 155 (причем больше всего пользовались ими развивающиеся страны). Ясно, что антидемпинг – предпочтительное средство решения проблем торговли.

Но режим глобальной торговли за рамками экономических соображений должен устранять проблемы справедливости (а не только экономической эффективности). Когда отечественным компаниям приходится конкурировать, допустим, с китайскими компаниями, которые финансово поддерживаются правительством с большим кошельком, игровое поле меняется, причем так, что большинство людей сочтут изменения неприемлемыми²³⁰. Некоторые виды конкурентного преимущества подрывают легитимность международной торговли, даже когда (как в данном примере) они обеспечивают совокупные экономические выгоды стране-импортеру. Итак, антидемпинговый режим не лишен политической логики.

Творцы торговой политики хорошо знакомы с этой логикой, и вот поэтому антидемпинговый режим существует в своей фактической форме, позволяя сравнительно легко получить таможенную защиту. Что они никогда не учитывали? Тот факт, что соображения справедливости выходят за рамки демпинга. Если несправедливо, что отечественные компании конкурируют с зарубежными организациями, которые получают субсидии или иную поддержку со стороны своих правительств, то не будет ли, аналогичным образом, несправедливой конкуренция отечественных работников с зарубежными работниками, которые лишены фундаментальных трудовых прав? Например, на заключение коллективных договоров или на безопасность труда и защиту от несправедливого обращения? Как насчет тех компаний, которые наносят ущерб природной среде, используют детский труд или не обеспечивают безопасность на производстве? Разве они не являются источником нечестной конкуренции?

Подобные проявления обеспокоенности несправедливой торговлей составляют самую суть негативной реакции на глобализацию. Но при этом законодательно установленные методы устранения торговых проблем (trade remedy laws) почти не дают возможности заниматься ими за пределами узкого коммерческого вопроса установления цены ниже издержек. Профсоюзы, правозащитные НКО, группы защиты потребителей, экологические группы не могут напрямую получать таможенную защиту тем же путем, что и компании.

Специалисты по торговле долгое время остерегались открытия режима ВТО для вопросов относительно норм защиты трудовых прав, экологических норм и прав человека, опасаясь скользкой дорожки протекционизма. Но становится все более ясно, что неспособность принять к рассмотрению такие вопросы наносит больший ущерб. Отказ признать, что торговля со странами, использующими совершенно иные экономические, социальные и политические модели, вызывает подлинную обеспокоенность вопросами легитимности, подрывает не только указанные торговые отношения, но и торговый режим во всей полноте.

Мы должны проводить различие между двумя разными вариантами объяснения того, почему торговля может оказаться проблемной при социальном или политическом рассмотрении. Некоторые говорят, что торговля составляет проблему, потому что она перераспределяет доходы. Основа этого заявления верна, но тривиальна. Почти всякое иное явление в рыночной экономике перераспределяет доход каким-либо образом. Технология и рыночная конкуренция являются источником бесконечного бурления в экономике. Кроме того, множество иных вещей, включая смещенные по квалификации инновации (skill-biased innovation)²³¹ и законы о минимальной зарплате, меняют распределение дохода гораздо больше, нежели торговля как таковая.

Поэтому почти не имеет смысла выделять международную торговлю и рассматривать ее отдельно от иных сфер деятельности или подходов к решению проблем неравенства на трудовых рынках в целом – в отрыве от систем прогрессивного налогообложения, активной политики на трудовых рынках, макроэкономических мер содействия занятости и т. п. Импорт, допустим, из Франции может неблагоприятно повлиять на отечественные компании, которые вытесняются с рынка. Однако нет причины рассматривать проигравшее население иначе, чем работников, на которых неблагоприятно повлияла, допустим, техническая инновация. Имеется связное обоснование компенсации лицам, проигравшим от свободной торговли, по соображениям солидарности и равенства возможностей. Однако данное обоснование сохраняет силу и в случае инновации. Как следствие, теми же должны быть и предпочтительные средства решения проблем.

Имеется второе (социально-политическое) возражение против торговли: она нарушает те нормы, которые встроены в наши институциональные механизмы. Здесь говорится о том, что торговля может подрывать общественные договоренности, заключенные в стране и встроенные в ее законы и регулирующие положения. Представим себе, например, работников, которые должны конкурировать со странами, в которых права трудящихся на заключение коллективного договора серьезно подавляются авторитарными властями. Этим работникам, по существу, говорят, что они должны либо согласиться со снижением их собственных стандартов оплаты и заключения договоров, либо лишиться рабочих мест. В таких случаях компенсационные выплаты проигравшим лицам неуместны, потому что цена вопроса – негласная модификация правил игры (подрыв внутренних общественных договоренностей через черный ход). Торговля не просто связывает участников рынка, а вмешивается в работу отечественных институтов и становится инструментом их трансформации в ущерб определенным группам. Реагирование на такой ущерб свертыванием торговых потоков, которые, предположительно, приводят к такому результату, будет иметь законное основание. В конце концов здесь нет отличия от пресечения импорта, нарушающего, допустим, внутренние санитарно-гигиенические нормы,– тактики, которой уже пользуется большинство стран.

И тут мы возвращаемся к справедливой торговле. Понятие справедливой торговли в значительной мере осмеяно теми экономистами, которые рассматривают его как слабое прикрытие своекорыстного протекционизма. Но оно уже вошло в законодательство международной торговли (в виде антидемпинговых и специальных защитных мер), хотя и однобоким образом (содействуя интересам крупных компаний).

Итак, вместо того чтобы отказываться от понятия справедливой торговли, нам следует расширить его (в той форме, в какой оно присутствует в международном торговом праве) и включить социальный демпинг. Страны могут налагать пошлины на товары, которые продаются дешевле издержек, и точно так же им следует позволить ограничивать импорт, который явным образом угрожает нанести ущерб внутренним регуляторным механизмам. Я обсуждаю, как может выглядеть такой процесс, в своей книге «Парадокс глобализации». И сказал бы, что такие действия не подвергнут режим торговли большему злоупотреблению протекционизмом, чем это уже происходит из-за нынешней практики антидемпинговых мер!

Выгода от рассмотрения справедливой торговли в указанном ключе состоит в том, что оно позволяет провести четкую грань между торговыми потоками, которые угрожают легитимным внутриполитическим договоренностям, и теми, которые не угрожают. Например, существует четкое разграничение двух случаев: в одном низкие зарплаты в стране-производителе обусловлены низкой производительностью, в другом – пренебрежением правами работников (включая, к примеру, отсутствие коллективных договоров или свободы создания профсоюзов). Обе причины могут приводить к распределительным последствиям в стране-потребителе, но проблема несправедливой торговли присутствует лишь во втором случае.

Экономистам следует с большей охотой признавать, что в определенных обстоятельствах торговля может оказаться неспособной выдержать проверку на справедливость и легитимность. Парадоксально, но это усилит защиту международной торговли в большом числе тех случаев, когда эту проверку легко пройти, и позволит, не подрывая общей аргументации в пользу торговли, обсуждать озабоченность широких масс ее справедливостью.

Защитники глобализации неустанно поучают прочий мир тому, каким образом страны должны поменять свою политику и институты для расширения международной торговли и достижения большей привлекательности для иностранных инвесторов. При такой манере мышления путаются цели и средства. Глобализация должна быть инструментом для достижения общественных целей – процветания, стабильности, свободы и качественной жизни. Запускает глобализация гонку по нисходящей или нет, но мы способны преодолеть патовую ситуацию, в которой пребывают сторонники и противники глобализации, согласившись с простым утверждением о неприемлемости социального демпинга, подрывающего привычные для тех или иных стран демократически узаконенные порядки.

Этот принцип устраняет крайние проявления на обоих флангах. Он не позволяет глобалистам взять верх в тех случаях, когда международная торговля и международные финансы открывают черный ход разрушению общепризнанных норм внутри страны. Подобным образом он не позволяет протекционистам добиться выгод в ущерб остальным членам общества, когда на кону не стоит никакой значимый предмет общественного интереса. В менее очевидных случаях, когда различные ценности должны сопоставляться между собой, этот принцип заставляет проводить рассмотрение и дискуссию внутри страны (таков наилучший способ рассматривать трудные политические вопросы).

Можно представить себе вопросы, способные возникнуть во внутриполитической дискуссии. Насколько значительна социальная или экономическая дезорганизация, которой угрожает торговля, вызывающая разногласия? Насколько велика внутриполитическая поддержка тех практических подходов, регулирующих положений и норм, которые стоят на кону? Ощущают ли неблагоприятные последствия особо уязвимые члены общества? Насколько велики компенсирующие экономические выгоды, если таковые имеются? Имеются ли альтернативные пути достижения желаемых социально-экономических целей без ограничения международной торговли и финансовой деятельности? О чем свидетельствуют данные, экономические и научные, по указанным вопросам?

Если процесс выбора экономической политики прозрачен и открыт, вопросы подобного рода естественным образом возникнут в силу конкуренции между заинтересованными кругами, настроенными как за торговлю, так и против нее. Конечно, нет безотказных механизмов для определения того, пользуются ли рассматриваемые правила «широкой общественной поддержкой» и угрожает ли им торговля «явным образом». Демократический политический процесс запутан и не всегда протекает как надо. Но когда нам приходится сопоставлять между собой различные ценности и интересы, опереться больше не на что.

Вывести такие вопросы из области публичного демократического рассмотрения общественных проблем и передать их технократам или международным органам – наихудшее решение. Оно не обеспечивает ни легитимности, ни экономических выгод. Международные соглашения могут внести важный вклад, но их роль – укреплять целостность внутреннего демократического процесса, а не подменять его.

Вместо этого торговая технократия отказом признать возможность социального демпинга и неспособностью задействовать средства для исправления ситуации открыла дверь популистам и торговым демагогам. Она позволила подставить под удар торговлю в целом, а не конкретные проблемные потоки, которые, вероятно, составляют очень малую долю общего импорта. Вот наглядный пример того, как «торговые пуристы»²³² наносят ущерб своей идее.

Некоторые региональные торговые соглашения действительно учитывают соображения социального демпинга, но я думаю, что попытки «повысить» трудовые, экологические и социальные стандарты посредством торговых соглашений неэффективны, если взять в целом. Они и некорректны в той мере, в какой отдают первую роль коммерческим интересам по такому вопросу, который является более глубокой проблемой экономического развития. Имеется часто ускользающее в обсуждениях справедливой торговли важное различие между использованием торговой политики для предотвращения подрыва отечественных стандартов и ее использованием для экспорта наших стандартов в другие страны. Первое правомерно, второе – гораздо менее.

Даже если мы беспокоимся насчет прав человека, норм защиты трудовых прав и природоохранных мер в других странах, нам следует добиваться этих целей на других международных форумах, посвященных конкретно указанным целям, а не посредством торговых соглашений. Если у Вьетнама проблема с трудовыми правами, давайте не обманывать себя насчет нашей способности исправить ее посредством ТТП. А если данная проблема угрожает подорвать наши собственные трудовые стандарты, давайте разбираться с ней как со случаем социального демпинга, с помощью внутренних средств решения торговых проблем.

Я осознаю, что такие соображения оставляют меня за рамками всех устоявшихся подходов к рассмотрению торговли. Популисты, такие как президент Дональд Трамп, верно выявили смутную неудовлетворенность торговлей и воспользовались этим. Но они крайне преувеличивают реальную значимость соображений «справедливости» и, кажется, твердо намерились устранить хирургическую проблему кувалдой.

Между тем экономисты верно указывают, что торговля слабо связана с главными экономическими проблемами современности – деиндустриализацией и неравенством доходов. Они правы в том, что распределительные последствия торговли лучше исправляются программами социальной поддержки и неторговыми средствами. Но они методично занижают значимость этих последствий, особенно когда необходимые компенсационные программы остаются на бумаге. Причем они, кажется, неспособны ухватить верную суть общественной обеспокоенности социальным демпингом.

Наконец, представители прогрессистов вместе с их союзниками, связанными с рабочим движением в США, хорошо осведомлены о потенциале социального демпинга. Но они хотят бороться с ним обновленными мерами глобальной системы правления, которые в лучшем случае неэффективны, а в худшем служат причиной популистской негативной реакции в тех странах, где они применяются.

Реагирование на экономический и политический кризис нашего времени требует, чтобы мы восстановили здоровый баланс между открытой глобальной экономикой и прерогативами национального государства. Для этого, в свою очередь, требуется, чтобы мы были честными насчет последствий торговли – в частности, насчет порожденных ею стрессовых воздействий, которым подвергаются наши общественные договора наряду с экономическими возможностями.

Из перечисленного выше не вытекает, например, то, что демократиям не следует торговать со странами, где нет демократии или наблюдаются трудовые злоупотребления (labor abuses). Суть состоит в том, что коммерческая логика не является единственным фактором, который должен регулировать их экономические взаимоотношения. Мы не можем увиливать, поэтому нам приходится лицом к лицу встречать непростую проблему: выгоды от торговли иногда поступают за счет перенапряжений внутренних социальных механизмов страны. Общественное обсуждение и рассмотрение вопросов – единственный путь, которым демократии способны рассортировать конкурирующие ценности и проблемы выбора, стоящие на кону. Торговые споры с Китаем и другими странами – возможность вынести на рассмотрение (а не замалчивать) эти вопросы и шаг вперед к итоговой демократизации режима мировой торговли.

Конфликт между Севером и Югом?

Подобного рода справедливая торговля не является антиторговлей. Совсем наоборот. В глобальном масштабе принцип справедливости должен включать в себя свободу действий для более бедных стран с целью обеспечения роста их экономик. Это значит, что их не следует обременять ограничительными правилами по интеллектуальной собственности, мерам промышленной политики, регулированию счета движения капитала и правам инвесторов, как обычно делается в нынешних региональных торговых соглашениях. Для «прогрессистов», обеспокоенных как неравенством в богатых странах, так и бедностью в остальной части мира, хорошая новость состоит в том, что и вправду можно продвинуться на обоих фронтах. Но для этого мы должны изменить наш подход к торговым соглашениям достаточно радикальным образом.

Режим мировой торговли в настоящее время определяется типично меркантилистской логикой: вы снижаете свои барьеры в обмен на то, что я снижаю свои. Эта логика «обмена доступом к рынкам» экономически мало оправдана, но исключительно успешно способствовала расширению торговли. Теперь, когда мировая экономика уже весьма открыта, она перестала быть полезной и вызывает больше проблем, чем решает.

Те принципы, которые я изложил выше, заменят ее иной логикой – логикой «обмена пространством маневра». Бедные и богатые страны одинаково нуждаются в том, чтобы расширить пространство, позволяющее решать соответствующие задачи: первым нужно реструктурировать свои экономики и содействовать новым отраслям, вторым – приступить к решению внутренних проблем неравенства и распределительной эффективности. «Прогрессистам» не следует верить фальшивой и вредной трактовке, которая противопоставляет интересы беднейшего населения планеты интересам низших и средних классов богатых стран. При достаточном институциональном воображении торговый режим можно преобразовать с выгодой для обеих частей «уравнения».

Разные страны, общее сознание

Осознание первостепенности национальных государств и бесперспективности глобальной системы правления совместимо с переориентацией национальных интересов (с течением времени) в более глобальном направлении. Движение по такому пути потребует от граждан отдельных стран осознать, что их интересы выходят за рамки границ их государств. Национальные правительства несут ответственность за собственных граждан (по крайней мере, в принципе). Итак, чем более глобальным становится восприятие интересов указанных граждан, тем более глобально ответственной национальная политика должна быть.

Это может показаться бесплодной фантазией, но нечто в указанном ключе какое-то время уже происходит. Всемирная кампания за сокращение задолженности бедных стран проводилась неправительственными организациями, которые успешно мобилизовали молодежь богатых стран для оказания давления на их правительства. Мультинациональные компании хорошо осведомлены о действенности таких гражданских кампаний, поскольку были принуждены повысить свою прозрачность и поменять подходы к условиям труда (labor practices) в разных странах мира. Некоторые правительства вели преследование зарубежных политических руководителей, которые совершили преступные нарушения прав человека, при значительной поддержке широких масс населения внутри страны. Нэнси Бердсолл, президент Центра глобального развития, приводит пример гражданина Ганы, который свидетельствовал перед конгрессом США в надежде убедить американских официальных лиц надавить на Всемирный банк, чтобы тот изменил свою позицию по вопросу платы за обучение (user fees) в Африке.

Возможно, наибольшая выгода от таких идущих снизу усилий «глобализировать» национальные правительства кроется в мерах экологической политики, особенно в тех, которые нацелены на смягчение климатических изменений – на самую неподатливую глобальную проблему среди всех. Интересно, что некоторые из наиболее важных инициатив по сдерживанию выбросов парниковых газов и содействию экологичному росту экономики являются результатами политического нажима на местах. Президент Института мировых ресурсов Эндрю Стир отметил, что более 50 развивающихся стран в настоящее время осуществляют дорогостоящие меры для снижения климатических изменений. С позиции национального интереса в этом нет никакого смысла, если учесть общемировой характер этой проблемы.

Некоторые из указанных мер обусловлены желанием достичь конкурентного преимущества, как в случае с поддержкой Китаем экологичных отраслей. Но когда избиратели глобально осведомлены и экологически сознательны, разумная климатическая политика способна быть и разумной политической тактикой.

Рассмотрим Калифорнию, которая в начале 2012 г. запустила программу ограничения и торговли квотами на выбросы (cap-and-trade system), цель которой – снизить к 2020 г. выбросы двуокиси углерода до уровня 1990 г. Хотя глобальная деятельность ограничилась установлением потолка выбросов, экологические группы и сознательные граждане успешно протолкнули этот план, преодолев сопротивление деловых кругов, и тогдашний республиканский губернатор этого штата Арнольд Шварценеггер подписал соответствующий закон в 2006 г. Если этот опыт окажется успешным и сохранит популярность, он может стать образцом для всей страны.

Общемировые опросы, такие как Всемирное исследование ценностей, показывают, что работы по-прежнему много: доля участников опроса, считающих себя гражданами мира, обычно на 15–20 п. п. ниже доли тех, кто считает себя гражданином своей страны. Но эта разница меньше для молодежи, более образованных и для специалистов. Относящие себя к верхней части классовой структуры значительно чаще мыслят в масштабах планеты, чем те, кто считает себя принадлежащим к более низким классам.

Как я уже отмечал, «всемирное гражданство» всегда останется слабой аналогией, потому что мирового правительства, управляющего всемирным политическим сообществом, никогда не будет. Но чем больше каждый из нас рассматривает себя как глобально мыслящего человека и чем больше выражает такие предпочтения нашему правительству, тем меньше будет нужды гнаться за химерой глобальной системы правления.

Глава 11
Меры содействия будущему росту

ГЛОБАЛЬНЫЕ механизмы, которые открывают возможности для самостоятельности национальной политики, должны быть дополнены внутренними мерами экономической политики, которые должным образом используют эти возможности. Это означает использование тех экономических стратегий, которые одновременно повышают производительность и сплачивают общество. Мы сталкиваемся со значительной неопределенностью насчет того, что будет работать в условиях глобализации, которым присущ выраженный экономический и технологический дуализм,– неоднородность как внутри отдельных стран, так и между ними. Но хорошая новость состоит в том, что разумных идей хватает. Я начну со злободневных проблем, стоящих перед развивающимися странами, а затем перейду к развитым экономикам.

Станут ли развивающиеся страны во главе мировой экономики?

Будущее глобальной экономики всё более переходит в руки бедных стран. США и Европа, как раненые гиганты, пострадав от финансовой чрезмерности (financial excess) и политического паралича, пытаются восстановиться. Они, кажется, обречены на годы низкого роста экономики (в лучшем случае), растущего неравенства и, возможно, общественных неурядиц.

Остальной мир между тем в значительной своей части переполняется энергией и надеждой. Китай уже является крупнейшей экономикой мира, а на долю стран с формирующимися рынками и развивающихся стран приходится более половины мирового выпуска. Африку, долгое время синонимичную экономическим неудачам, компания McKinsey окрестила землей «львов на марше».

Как часто бывает, это выдумка, которая наилучшим образом отражает меняющийся настрой ума. Вышедший в 2010 г. комический роман Гари Штейнгарта «Супергрустная история настоящей любви» изображает возможное будущее²³³. Действие романа развертывается в недалеком будущем на фоне США, которые пришли к финансовому краху и однопартийной диктатуре, причем страна ввязывается в еще одну бессмысленную зарубежную авантюру – на этот раз в Венесуэле. Всю настоящую работу выполняют квалифицированные иммигранты; колледжи Лиги Плюща²³⁴ в целях выживания переименованы – теперь они носят названия соответствующих азиатских учреждений; экономика существует благодаря китайскому центральному банку, а «привязанные к юаню американские доллары», будучи предпочтительным надежным активом, заменили прежнее средство обращения.

Но способны ли развивающиеся страны на самом деле взвалить на себя груз мировой экономики? Оптимизм насчет их экономических перспектив в значительной мере является результатом экстраполяции. Десятилетие, которое предшествовало глобальному финансовому кризису, во многих отношениях было самым успешным для развивающихся стран. Экономический рост шагнул далеко за пределы нескольких азиатских стран, и впервые с 1950‐х гг. огромное большинство бедных стран столкнулось с тем, что экономисты называют конвергенцией, то есть с сокращением отставания доходов от богатых стран.

Но то было особое время попутных ветров. Цены на сырьевые товары были высокими, что особо благоприятствовало странам Африки и Латинской Америки. Внешнее финансирование было обильным и дешевым. Многие страны Африки достигли дна и пришли в себя после долгих лет гражданской войны и экономического упадка. И конечно же, в целом наблюдался быстрый рост в самих развитых странах – он питал мировую торговлю, выводя ее объемы на невиданные высоты. После кризиса не все из этих условий сохраняются.

В принципе, низкий рост в развитых странах не обязательно препятствует развитию бедных стран. Экономический рост в конечном итоге зависит от факторов предложения – инвестиций и приобретения новых технологий. Запас технологий, доступных бедным странам, не исчез в период вялого роста в развитых странах. Итак, потенциал роста определяется способностью отстающих стран приблизиться к рубежу передовых технологий, а не нынешним темпом движения самого этого рубежа.

Плохая новость состоит в том, что нам по-прежнему недостает понимания того, в каких условиях реализуется этот потенциал и происходит конвергенция. Мы плохо представляем себе, какого рода меры порождают незатухающий рост экономики. Даже однозначно успешные примеры получили разную интерпретацию. Азиатское экономическое чудо некоторые приписывают большей свободе рынков, а другие думают, что к нему привело именно государственное вмешательство. Слишком много случаев акселерации роста в конечном итоге сошло на нет.

Оптимисты думают, что время ныне другое. Они уверены, что реформы 1990‐х гг. – улучшение макроэкономической политики, большая открытость, большая демократия – наставили развивающиеся страны на путь устойчивого роста. Расти будет легче бедным странам с молодым населением, имеющим доступ к дешевым технологиям из-за рубежа, предсказывают многие аналитики.

Мое понимание имеющихся данных побуждает меня к большей осторожности. Конечно, очень хорошо, что инфляционная политика ушла в прошлое, а система правления в общем и целом улучшилась во многих развивающихся странах. Однако перечисленное – это то, что повышает устойчивость экономики к внешним воздействиям и предотвращает крах экономики. Чтобы положить начало высоким темпам роста и поддерживать их в дальнейшем, требуется нечто сверх того. Именно, нужны меры производственной политики, которые стимулируют беспрестанную структурную перестройку экономики и способствуют росту занятости в новых областях экономики, особенно в отраслях серийного производства. Рост экономики, который опирается на приток капитала извне или на бумы сырьевых цен, обычно быстро кончается. Для подлинного роста нужно изобрести систему кнута и пряника, которая побуждает частный сектор инвестировать в те новые отрасли, в которые он не идет в ином случае, при этом обеспечивая минимум коррупции и должный уровень компетентности.

Если опираться на исторический опыт, круг стран, способных с этим справиться, останется узким. Процесс преждевременной деиндустриализации, который я обсуждал ранее, станет серьезным препятствием. Итак, хотя, может быть, примеров экономических крахов станет меньше за счет улучшения макроэкономического регулирования, высокие темпы роста, скорее всего, останутся эпизодическим и исключительным явлением. В целом сказанное приведет к некоторому улучшению экономической динамики по сравнению с прошлым, но не такому блестящему, как ожидают оптимисты.

Большой вопрос для мировой экономики состоит в том, смогут ли развитые страны, переживающие экономические затруднения, дать место развивающимся странам с быстрым ростом. Рост последних в значительной мере будет обусловлен вторжением в отрасли серийного производства и сферы услуг, в которых до сих пор традиционно преобладают богатые страны. В результате для занятости на Севере возникнут проблемы, особенно в условиях дефицита высокооплачиваемых рабочих мест. Может стать неизбежным выраженный социальный конфликт, ставящий под угрозу политическую поддержку экономической открытости. Будет крайне необходим пересмотр правил мировой торговли в обсуждав-шемся мною духе для обеспечения надлежащего пространства маневра и для богатых, и для бедных стран.

Недостаточная структурная трансформация

Рассмотрим те злободневные проблемы, с которыми сталкивается беднейший регион мира – Черная Африка. Долгое время считали, что ее экономика находится в крайне плачевном состоянии. Черная Африка продолжает показывать наилучшую динамику роста со времен первых лет независимости. Внезапные поступления денежных средств от продажи природных ресурсов сыграли свою роль, но добрые вести не ограничиваются ресурсно богатыми странами. Такие страны, как Эфиопия, Руанда и Уганда (наряду с прочими), с середины 1990‐х гг. росли восточноазиатскими темпами. Африканские лидеры бизнеса и политики ныне переполнены оптимизмом насчет будущего своего континента.

Вопрос состоит в том, станет ли возможным поддержание этой динамики. До сих пор рост определялся сочетанием внешних ресурсов (помощь, снижение задолженности, внезапные поступления от продажи биржевых товаров) и устранением части наиболее неудачных мер экономической политики прошлого. Производительность в этих странах получила импульс за счет увеличения спроса на отечественные товары и услуги (в основном на последние), увеличения государственных инвестиций и более эффективного использования ресурсов. Неприятность состоит в том, что неясно, за счет чего производительность будет расти в будущем.

Базовая проблема – это слабость структурной трансформации экономик указанных стран. Восточноазиатские страны быстро росли за счет копирования (за гораздо более короткий срок) того, что сегодняшние развитые страны проделали после промышленной революции. Они превратили своих крестьян в работников серийного производства, диверсифицировали свои экономики и стали экспортировать целый ряд все более сложных товаров. Мало что из этого процесса протекает ныне в Африке. По словам исследователей из Африканского центра экономической трансформации в Аккре (Гана), континент ныне «растет быстро, трансформируется медленно».

В принципе, потенциал региона с точки зрения трудоемкой индустриализации огромен. Один китайский производитель обуви, например, платит своим эфиопским рабочим в 10 раз меньше, чем работникам в собственной стране. Он может повысить производительность эфиопских рабочих до половины китайского уровня или выше за счет обучения на рабочем месте. Экономия на трудовых издержках более чем скомпенсирует другие дополнительные (incremental) издержки ведения бизнеса в условиях Африки (в их число входят неразвитая инфраструктура и бюрократическая волокита).

Но совокупные цифры доносят тревожное сообщение. Менее 10% африканских работников находят рабочие места в серийном производстве, а среди них лишь малая доля (всего лишь одна десятая) занята в современных официально существующих компаниях с надлежащим уровнем технологии. Как ни жаль, но в этом отношении, несмотря на высокие темпы роста, улучшения почти не было. На самом деле Черная Африка ныне менее индустриализирована, чем в 1980‐х гг. Частные инвестиции в современные отрасли (особенно в не ресурсные торгуемые отрасли) не увеличились и остаются слишком низкими для поддержания структурной трансформации. Быстрый переход к цифровым технологиям и автоматизация многих традиционно трудоемких отраслей еще более затруднят Африке достижение успеха в серийном производстве. Как только обувь можно будет дешево производить за счет технологий трехмерной печати, выиграют страны вроде Германии, а не Эфиопия.

Как и во всех развивающихся странах, африканские крестьяне сейчас стекаются в крупные города. Но, как показывает исследование Гронингенского центра роста и развития экономики, выходцы из сельской местности в итоге поступают не в современные отрасли серийного производства (как было в Восточной Азии), а в отрасли сферы услуг, такие как розничная торговля и дистрибуция²³⁵. Хотя производительность таких услуг выше, чем в большей части сельского хозяйства, в Африке им не свойствен технологический динамизм. Их отставание от мирового рубежа продолжается.

Рассмотрим Руанду – пример шумной истории успеха. В этой стране ВВП с 1995 г. в среднем рос на колоссальные 9,6% в год (причем доходы на душу населения увеличивались на 5,2%). Как показывает Дяо Синьшэнь из Международного исследовательского института продовольственной политики, этот рост определялся отраслями неторгуемых услуг, особенно строительством, транспортом, а также гостиничным и ресторанным бизнесом. В инвестициях преобладает общественный сектор, причем основная часть государственных инвестиций финансируется за счет зарубежных грантов. Зарубежная помощь вызвала повышение реального обменного курса, что добавило трудностей отраслям серийного производства и другим торгуемым отраслям.

Ничто из перечисленного не умаляет успехи Руанды по части снижения бедности, которые отражаются в реформах здравоохранения, образования, а также в экономической политике в целом. Нет вопросов, эти достижения повысили потенциальный доход в данной стране. Но улучшения в области системы правления и человеческого капитала не обязательно выливаются в динамичность экономики. Чего недостает Руанде и другим африканским странам? Торгуемых отраслей, которые способны превратить потенциал в реальность, действуя как внутренний мотор роста производительности.

В африканском экономическом ландшафте преобладает неформальный сектор, который состоит из микропредприятий, домашнего производства и неофициальных видов деятельности. Он поглощает растущие объемы трудовых ресурсов городов и действует как схема социальной поддержки. Но факты свидетельствуют о том, что она не способна обеспечить недостающую динамику производительности. Исследования показывают, что очень немногие микропредприятия перерастают рамки неформальной сферы экономики, и точно так же основная часть успешных укоренившихся фирм не дебютирует в качестве малых предприятий неформального сектора.

Оптимисты говорят, что хорошие новости о структурной трансформации в Африке пока не отражаются в макроэкономических данных. Вполне возможно, они правы. Но если они ошибаются, Африка может столкнуться с серьезными трудностями в предстоящие десятилетия.

Половина населения Черной Африки не достигла возраста 15 лет. Согласно данным Всемирного банка, ежегодно очередные 5 млн человек достигают пятнадцатилетия, «переступая порог детства и взрослого возраста». Исходя из медленного хода желательной структурной трансформации, банк предполагает, что на протяжении следующего десятилетия только каждый четвертый молодой африканец найдет постоянную работу с регулярной оплатой, а среди таковых лишь малая доля будет занята на современных предприятиях официального сектора.

Два десятилетия экономического подъема в Черной Африке повысили ожидания молодежи касательно хороших рабочих мест, но способность предоставить их не слишком возросла. Вот те условия, которые делают вероятными социальный протест и политическую нестабильность. Экономическое планирование, основанное на простой экстраполяции недавнего роста, усугубит это расхождение. Вместо этого политическим руководителям Африки, возможно, придется постараться снизить ожидания, при этом работая над увеличением темпа структурной трансформации и социального единения общества.

Вернемся к базовым факторам в развивающихся странах

Для развивающихся стран три ключевых базовых фактора роста таковы: приобретение квалификации и образования рабочей силой; улучшение институтов и системы правления; структурная трансформация от малопроизводительных видов деятельности к высокопроизводительным (типичный пример – индустриализация). Быстрый рост по образцу Восточной Азии обычно требует значительной структурной трансформации в течение ряда десятилетий, причем на протяжении этого срока поступательное движение в сферах образования и институтов обеспечивает более долгосрочные основы конвергенции с развитыми экономиками.

Преждевременная деиндустриализация устраняет традиционный путь специализации на сменяющих друг друга экспортно-ориентированных отраслях серийного производства. Итак, развивающиеся страны должны в большей мере опираться на более долгосрочные базовые факторы образования и институтов. Они действительно порождают рост – и в конечном итоге действительно незаменимы для него. Но они порождают в лучшем случае среднедушевой рост в размере 2–3%, а не восточноазиатские 7–8% роста.

Сравним Индию с Китаем. Китай рос за счет строительства промышленных предприятий, которые наполнялись малообразованными крестьянами. Данная трансформация привела к немедленному росту производительности. Сравнительное преимущество Индии лежит в отраслях услуг с высокой квалификацией работников (таких, как информационные технологии), которые способны поглотить лишь тончайший слой рабочей силы этой страны, по большей части неквалифицированной. Потребуются многие десятилетия для того, чтобы средний уровень квалификации в Индии поднялся до той отметки, на которой он станет способен значительно повысить общую производительность экономики. Итак, среднесрочный потенциал роста Индии лежит значительно ниже, чем китайские показатели последних десятилетий. Значительное увеличение инфраструктурных расходов и экономические реформы способны внести положительный вклад, но лишь в ограниченной мере.

С другой стороны, если в состязании темпов роста быть черепахой, а не зайцем²³⁶, в этом есть свои преимущества. Страны, которые опираются на последовательное и повсеместное накопление квалификации и на улучшение качества системы правления, может быть, будут расти не столь быстро, но они могут продемонстрировать большую стабильность, меньшую склонность к кризисам и с большей вероятностью в конечном итоге приблизятся к развитым странам. Нельзя отрицать экономические достижения Китая. Но он остается авторитарной страной, в которой Коммунистическая партия сохраняет монополию в политике. Итак, важнейшие проблемы политической и институциональной трансформации, стоящие перед Китаем, неизмеримо масштабнее, чем перед Индией. Неопределенность, с которой сталкивается долгосрочный инвестор, соответственно выше.

Дешевое внешнее финансирование, масштабный приток капитала и бумы сырьевых цен помогли спрятать многие такие изъяны и питали экономический рост различных формирующихся рынков на протяжении последних полутора десятилетий. В предстоящие годы мировая экономика не будет столь же благоприятствовать росту. Будет легче разграничить те страны, которые действительно укрепили базовые экономические и политические основания, от тех, которые воспользовались ошибочными трактовками и большим аппетитом инвесторов к формирующимся рынкам.

Что нужно миру от развивающихся стран

В 2001 г. Джим О’Нил из банка Goldman Sachs прославился тем, что ввел в оборот аббревиатуру БРИК для обозначения четырех крупнейших по размеру экономик развивающихся стран – Бразилии, России, Индии и Китая²³⁷. Почти два десятилетия спустя, пожалуй, единственная общая черта этих четырех стран состоит в том, что лишь они, не будучи членами Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), вошли в состав 15 крупнейших экономик мира (по паритету покупательной способности).

Структуры экономик данных стран весьма различаются: Россия и Бразилия опираются на сырьевые товары, Индия – на отрасли сферы услуг, а Китай – на серийное производство. Бразилия и Индия являются демократиями, а Китай и Россия – определенно нет. И, как написал Джо Най, Россия – сверхдержава в упадке, а Китай и (в меньшей степени) остальные набирают силу.

И все же жизнь причудлива и напоминает фантазию: страны БРИКС (к первоначальным четырем странам позже присоединилась Южная Африка) составили собственное объединение с регулярными встречами и политическими инициативами. На сегодняшний день наиболее масштабное начинание – создание Банка развития в 2014 г.

Созданный ими новый Банк развития фокусируется на развитии инфраструктуры. Инфраструктурные инвестиции в развивающихся странах, как считают руководители БРИКС, сдерживаются «недостатком долгосрочного финансирования и прямых иностранных инвестиций». Они взяли обязательство внести в банк первоначальный капитал в размере, который «значителен и достаточен для эффективной работы банка по финансированию инфраструктуры». Вторая инициатива, объявленная в Дубае в 2013 г.,– это создание Резервного фонда в размере 100 млрд долларов для решения «краткосрочных проблем с ликвидностью»²³⁸.

Тому факту, что экономически крупнейшие развивающиеся страны ныне регулярно ведут переговоры и выступают с общими инициативами, можно лишь радоваться. Тем не менее досадно, что они предпочли сосредоточиться на инфраструктурном финансировании как на первом крупном примере сотрудничества. Этот подход представляет собой свойственный 1950‐м гг. взгляд на экономическое развитие, на смену которому давно пришло более разностороннее восприятие, при котором признается множественность ограничений – всяческих, от слабости системы правления до провалов рынка,– разной степени важности в различных странах. Можно даже сказать, что сегодняшняя глобальная экономика страдает от слишком большого, а не слишком малого трансграничного финансирования.

Что нужно миру от БРИКС? Миру нужен не еще один Банк развития, а усиление лидерства по глобальным вопросам современности. В странах БРИКС, экономический потенциал которых далеко не раскрыт, живет около половины населения мира. Если глобальное сообщество не сможет противостоять тем серьезным вызовам, которые встают перед ним (от потребности в здравой архитектуре глобальной экономики до борьбы с климатическими изменениями), именно этим странам придется заплатить наивысшую цену. Однако они до сих пор играли довольно незаметные и скромные роли на международных форумах, таких как «Большая двадцатка» или Всемирная торговая организация. Когда они заявили о себе, то преследовали главным образом узконациональные интересы.

Мировая экономика до сих пор жила под руководством ряда идей и институтов, исходящих из развитых стран Запада. США дали нам доктрину либерального и основанного на правилах мультилатерализма²³⁹. Эта система имела много изъянов, но они лишь помогали высветить те высокие принципы, по которым в общем и целом работал соответствующий режим международных отношений. От Европы нам достались демократические ценности, общественная солидарность и при всех его текущих проблемах – наиболее впечатляющее достижение институциональной инженерии столетия, Европейский союз. Эти старые державы не имеют ни легитимности, ни способности поддерживать в будущем ныне существующий мировой порядок.

Новые набирающие вес державы должны продемонстрировать, за что они ратуют и какие ценности будут выражать и распространять. Они должны создать свое видение новой глобальной экономики, не ограничиваясь жалобами на неравномерное распределение силы. К сожалению, пока не ясно, есть ли у них предрасположенность к тому, чтобы подняться над своими непосредственными интересами и заняться решением злободневных проблем, общих для всей планеты.

Собственный опыт экономического развития делает страны вроде Китая, Индии и Бразилии неподатливыми к рыночному фундаментализму и естественными защитниками институционального разнообразия и прагматичного экспериментирования в мировой экономике. Они могут опираться на этот опыт, чтобы четко сформулировать новую общемировую трактовку происходящего, в которой реальная экономика стоит выше финансов, разнообразие экономической политики – выше гармонизации, пространство манёвра национальной экономической политики – выше внешних ограничений, а социальное единение общества – выше власти технократической элиты. Они должны отказаться от роли просителей и действовать как настоящие лидеры, понимающие, что и другие страны, включая развитые, сталкиваются с вызовами, которые требуют мер, отдающих приоритет отечественной, а не глобальной экономике. А еще они должны сохранять те краеугольные принципы мировой экономики, которые столь хорошо нам послужили в последние 60 лет,– отказ от дискриминации и мультилатерализм.

В конечном итоге, однако, страны БРИКС должны вести за собой и примером. Подходы к правам человека Китая и России, а также подавление ими политического недовольства несовместимы с глобальным лидерством. Эти авторитарные режимы должны реформироваться у себя дома, если они намерены выставлять какие-либо моральные притязания за рубежом.

Возвращение государственных инвестиций

Представление о том, что государственные инвестиции в инфраструктуру (дороги, дамбы и электростанции) являются незаменимым стимулом к экономическому росту, всегда оказывало значительное влияние на умы творцов экономической политики в бедных странах. Оно лежит в основе первых программ содействия развитию, предпринятых после Второй мировой войны, в ходе которых Всемирный банк и двусторонние доноры направляли ресурсы молодым независимым государствам для финансирования крупных инфраструктурных проектов. Таков и образ мышления, который служит мотивом работы нового Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ), почина Китая. Цель банка – заполнить в соответствующем регионе инфраструктурную брешь, предположительно исчисляемую в 8 трлн долларов. Китайский масштабный план «Один пояс, один путь» является попыткой одновременно продемонстрировать растущую мощь страны и поддержать в ней высокие темпы экономического роста.

Подобного рода модель роста за счет государственных инвестиций (часто пренебрежительно именуемая «капитальным фундаментализмом»²⁴⁰) давно вышла из моды у специалистов по экономическому развитию. С 1970‐х гг. экономисты советовали и советуют творцам экономической политики придавать меньшее значение общественному сектору, физическому капиталу и инфраструктуре, а на первый план вывести рынки обслуживания частных клиентов, человеческий капитал (навыки и уровень профессиональной подготовки), а также реформы в области системы правления и институтов. Судя по всему, стратегии развития в результате подверглись масштабному преобразованию.

Но посмотрим на страны, которые по-прежнему быстро растут (вопреки недавним встречным ветрам в глобальной экономике), и обнаружится, что государственные инвестиции проделывают большую работу.

В Африке Эфиопия представляет собой наиболее впечатляющую историю успеха последнего десятилетия. Ее экономика с 2004 г. расширялась со среднегодовым темпом около 10%, при этом были зафиксированы значительные достижения в сфере борьбы с бедностью и в области здравоохранения. Эта страна бедна ресурсами и не получает, в отличие от своих соседей по континенту, выгод от бумов сырьевых цен. Экономическая либерализация и структурные реформы того образца, который обычно рекомендуется Всемирным банком и другими донорами, также не играли значительной роли.

Высокие темпы роста были результатом масштабного увеличения государственных инвестиций, которые выросли с 5% ВВП в начале 1990‐х гг. до 19% в 2011 г. (согласно Всемирному банку, третий наивысший показатель в мире). Эфиопское правительство продолжает необузданно расходовать средства на автомобильные и железные дороги, электростанции и систему распространения сельскохозяйственных знаний, которая значительно повысила производительность в сельских районах, где проживает большинство бедных. Расходы финансировались отчасти за счет иностранной помощи, отчасти – за счет нестандартных мер (таких, как финансовое давление), которые направили частные сбережения государству.

В Индии быстрый рост также поддерживается за счет значительного увеличения общих инвестиций, которые ныне составляют приблизительно треть ВВП. Значительная часть данного увеличения поступила из частных источников, в то время как ограничения для коммерческого сектора постепенно ослаблялись с начала 1980‐х гг. Но общественный сектор продолжает играть важную роль. Правительству пришлось вмешаться, поскольку как частные инвестиции, так и общая производительность факторов в недавние годы стали давать осечки. Сегодня именно государственные инвестиции в инфраструктуру помогают поддержать инерцию роста индийской экономики. «Я думаю, что два сектора, сдерживающие экономику, – это частные инвестиции и экспорт,– говорит главный экономический советник правительства Арвинд Субраманьян.– Вот почему… государственные инвестиции будут заполнять эту брешь»²⁴¹.

Если перейти к Латинской Америке, Боливия – один из редких экспортеров минерального сырья, которому удалось избежать судьбы остальных в ходе нынешней нисходящей фазы цикла сырьевых цен. Тамошний темп роста, как ожидается, останется на отметке 4% или выше (в том регионе мира, который сейчас едва растет). В значительной части этот рост связан с государственными инвестициями. Президент страны Эво Моралес рассматривает государственные инвестиции как мотор боливийской экономики. С 2006 г. общие государственные инвестиции (выраженные как доля от национального дохода) более чем удвоились – с 6% в 2005 г. до 13% в 2014 г., а правительство намеревается в предстоящие годы поднять эту долю еще выше.

Мы знаем, что всплески государственных инвестиций, как бумы сырьевых цен, слишком часто заканчиваются плачевно. Отдача, экономическая и социальная, снижается, а деньги иссякают, подготавливая место долговому кризису. В исследовании Международного валютного фонда обнаруживается, что в большинстве случаев «движущие импульсы» от государственных инвестиций, вслед за первоначальным положительным воздействием, теряют силу²⁴². Но многое зависит от местных особенностей. Государственные инвестиции способны повысить производительность экономики на значительный срок (на десятилетие или более), что явно имело место в Эфиопии. Они также способны активизировать частные инвестиции, причем есть свидетельства того, что в недавние годы это произошло в Индии²⁴³.

Потенциальные выгоды государственных инвестиций не ограничены развивающимися странами. На самом деле сегодня, возможно, именно развитые страны Северной Америки и Западной Европы в наибольшей мере выиграют от роста внутренних государственных инвестиций. После Великой рецессии²⁴⁴ имеется множество возможных вариантов грамотного использования дополнительных общественных расходов: на увеличение спроса и занятости, на восстановление разрушающейся инфраструктуры и на содействие научным исследованиям и опытно-конструкторским разработкам, особенно в области экологичных технологий.

В дискуссиях по экономической политике такие доводы обычно встречаются с возражениями, связанными с бюджетной сбалансированностью и макроэкономической стабильностью. Но государственные инвестиции отличаются от других видов общественных расходов, таких как оплата труда государственных служащих или социальные выплаты. Они служат для накопления активов, а не их потребления. До тех пор, пока отдача от этих активов превышает издержки финансирования (cost of funds), государственные инвестиции на самом деле упрочивают бухгалтерский баланс правительства.

Мы точно не знаем, что в конечном итоге получится из экспериментов в Эфиопии, Индии и Боливии. Нужно с осторожностью переносить на другие страны выводы из их опыта. Тем не менее вот полезные примеры для других стран, включая развитые, если они ищут стратегии роста в обстановке глобализации, которая грозит стать еще более враждебной.

Всеохватный рост в развитых странах

Развитым странам нужны новые идеи (возможно, даже больше, чем развивающимся странам, которые всегда могут копировать успешные примеры вчерашнего дня), для того чтобы встать на путь всеохватного роста экономики. Со вступлением в должность Дональда Трампа мы явно получили свежую порцию мер экономической политики. Но в момент написания этих строк все указывает на то, что он уведет нас в сторону и усугубит наши проблемы.

Свойственная Дональду Трампу дефектная экономическая стратегия полностью проявилась еще до того, как он занял пост президента. Выборы еще не закончились, а Трамп уже заявил о своей победе. Кнутом и пряником он сумел побудить компанию Carrier, производителя средств нагрева и охлаждения, продолжать вести некоторые производственные операции в Индиане, «сохраняя» около 1000 американских рабочих мест. Посетив впоследствии завод этой компании, он предупредил другие американские компании, что введет жесткие таможенные тарифы на их продукцию, если они выведут производство за рубеж и будут ввозить продукцию обратно в Америку.

Через Twitter он породил поток комментариев в том же духе. Он приписал себе решение компании Ford сохранить завод Lincoln в Кентукки, а не выводить его в Мексику. Пригрозил компании General Motors импортными тарифами, если она продолжит импортировать автомобили Chevrolet Cruze из Мексики, вместо того чтобы изготавливать их в США. Кроме того, Трамп ополчился на подрядчиков военного ведомства, распекая по разным поводам аэрокосмические гиганты Boeing и Lockheed Martin за производство слишком дорогих самолетов.

Политический курс Трампа, очевидно, резко отличается по манере от курса его предшественников. Его политика крайне персонифицирована, импульсивна и не учитывает интересы общества в целом. Она опирается на угрозы и запугивание, в ней много хвастовства и преувеличения реальных успехов. Это своего рода публичный спектакль на сцене Twitter. Причем она крайне губительна для демократических устоев.

Экономисты склонны защищать «равноудаленность» (arms’ length approach) в отношениях государства и бизнеса. Считается, что государственные служащие должны держаться обособленно от частных компаний, чтобы не стать коррумпированными и не заниматься протежированием. Этот принцип в США высоко ценят, но он чаще нарушается, чем соблюдается. Приведем лишь самый очевидный пример: на протяжении трех последних десятилетий финансовые воротилы оказывали несомненное воздействие на формирование экономического курса американского правительства.

Однако при этом подобная практика тесных связей государства и бизнеса лежит в основе многих успехов Америки. История экономического развития США богата примерами прагматичного партнерства и тесного сотрудничества между общественным и частным сектором, а не «равноудаленными» отношениями и жесткими правилами. Как напомнили нам исторически мыслящие экономисты и исследователи экономической политики, такие как Стефен Коэн, Брэд де Лонг и Майкл Линд, США являются наследниками традиции Гамильтона, в которой федеральное правительство обеспечивает инвестиции, инфраструктуру, финансирование и другие виды поддержки, необходимые для частного предпринимательства²⁴⁵.

Техническая инновация в США столь же обязана остроумию американских предпринимателей и изобретателей, сколь и конкретным государственным программам, таким как кредитное содействие (loan assistance) и государственные закупки. Как упоминает Джош Лернер, профессор Гарвардской школы бизнеса, некоторые из наиболее динамичных американских технологических компаний, включая Apple и Intel, получали финансовую поддержку от государства²⁴⁶. Производитель электромобилей Tesla воспользовался той же самой программой государственных гарантий по займам, что и Solyndra, производитель солнечных батарей, который вылетел в трубу с публичным скандалом.

Как показывает последний пример, многие государственные инициативы терпят неудачу. Однако итоговый критерий основан на том, является ли положительной общественная отдача от портфеля в целом, если брать как успешные примеры, так и провалы. Такого рода широкое оценивание редко проводится. Но в одном исследовании обнаружили, что американская программа рационального использования энергии принесла положительные чистые выгоды. Интересно, что основная масса выгод приписывалась трем сравнительно скромным проектам²⁴⁷.

Социологи Фред Блок и Мэттью Келлер представили, возможно, самый лучший анализ американского «девелопменталистского» государства (developmental state) – той реалии, которая, по их словам, остается незамеченной в общественной дискуссии из-за господствующей идеологии рыночного фундаментализма. Они описывают, как «децентрализованная сеть лабораторий с общественным финансированием» и «алфавитное варево» различных программ финансирования, таких как SBIR²⁴⁸, работают с частными компаниями и помогают им вывести на рынок их продукцию²⁴⁹. Они и их коллеги зафиксировали масштабную роль федерального правительства и правительств отдельных штатов в деле поддержки этих сетей кооперации, на которых основана инновация, будь то биотехнологии, экологичные технологии или нанотехнологии²⁵⁰.

Такие меры промышленной политики, основанные на тесном сотрудничестве и координации между общественным и частным секторами, конечно же, были характерной чертой экономической политики, проводившейся в Восточной Азии. Трудно вообразить себе превращение Китая в мощную промышленную державу (и сопутствующий успех экспортно-ориентированной модели) без той помощи и направляющего воздействия, которые обеспечило китайское правительство. Странно, что те же самые люди, которые поют славу китайским приобретениям от глобализации, зачастую обеспокоены тем, что американская администрация может копировать китайский подход и открыто поддержать меры промышленной политики.

Конечно, в отличие от Китая США заявляют о себе как о демократии. А промышленная политика при демократии требует прозрачности, подотчетности и организационного оформления (institutionalization). Взаимоотношения между правительством и частными компаниями должны тщательно выверяться. Государственные органы должны быть достаточно близки к частным предприятиям для выявления необходимой конкретной информации о технических и рыночных реалиях. Например, каковы глубинные причины потери рабочих мест в обрабатывающей промышленности (допустим, в автомобилестроении) и каким образом правительство способно помочь (если это возможно)? Но они не могут приближаться настолько, чтобы позволить «пленить» себя и попасть под их прямой контроль или же (такова иная крайность) попросту командовать ими.

И вот именно здесь промышленная политика в духе Трампа не способна выдержать испытание. С одной стороны, его назначения на ключевые экономические посты указывают на то, что он не особо намерен обрывать связи правительства с Уолл-стрит и большими финансами. С другой стороны, используемый им процесс формирования политики через Twitter наводит на мысль, что его не слишком интересует выстраивание организованного диалога при всех тех мерах предосторожности (safeguards), соблюдения которых требует здоровая промышленная политика.

Итак, мы можем ожидать, что промышленная политика его администрации будет колебаться между «системой своих людей» (cronyism) и запугиванием и мало что даст американским рабочим и экономике в целом.

Экологичная промышленная политика

Будущее нашей планеты зависит от быстрого перехода мировой экономики к «экологичному росту», основанному на чистых технологиях – способах производства, при которых существенно ниже выбросы парниковых газов. Однако цена на выбросы двуокиси углерода²⁵¹ по-прежнему устанавливается неверно вследствие как субсидий на ископаемое топливо, так и отсутствия налогов, необходимых для противодействия экстерналиям глобальных климатических изменений.

В таких условиях субсидии, которые способствуют разработке экологичных технологий – ветряных, солнечных, биотопливных, геотермальных, водородных и топливно-элементных,– необходимы вдвойне. Во-первых, они побуждают пионеров инвестировать в непредсказуемые и рискованные предприятия, где их усилия как исследователей и разработчиков позволяют обществу накапливать крайне ценные опыт и знания. Во-вторых, они уравновешивают те последствия для технического прогресса, к которым приводит неправильное ценообразование на выбросы двуокиси углерода. Эти два соображения дают две взаимодополняющие причины, по которым населению планеты было бы лучше, если бы правительства сохраняли и поддерживали экологичные технологии.

Государственная поддержка экологичных отраслей, по сути, стала частым явлением как в развитых странах, так и в странах с формирующимися рынками. Приглядевшись к этим странам, можно обнаружить озадачивающее разнообразие государственных начинаний, предназначенных для стимулирования использования возобновляемых источников энергии и инвестиций в экологичные технологии. Хотя установление полновесных цен (full pricing) на выбросы двуокиси углерода было бы гораздо лучшим способом борьбы с климатическими изменениями, оказалось, что правительства в большинстве своем предпочитают решать проблему посредством субсидий и регулирующих положений, которые увеличивают прибыльность инвестиций в возобновляемые источники энергии. Зачастую кажется, что это делается для того, чтобы дать отечественной промышленности фору в глобальной конкуренции.

Обычно мы рассматриваем указанные конкурентные соображения как проявление политики «разорения соседа». Соображения доли рынка в традиционных отраслях подразумевают нулевую сумму игры с точки зрения мира в целом, и любые ресурсы, инвестированные в получение выгод одной страной, сопровождаются потерями остальных. Однако в случае экологичного роста усилия отдельных стран дать импульс отечественным экологичным отраслям могут оказаться желательными в общемировом масштабе, хотя за ними стоят местечковые и коммерческие соображения. Когда трансграничное взаимовлияние (cross-border spillovers) препятствует налогообложению выбросов двуокиси углерода и субсидированию развития технологий в чистых отраслях, содействие экологичным отраслям по конкурентным соображениям можно только приветствовать.

Противники промышленной политики опираются на два довода. Первый – правительства не обладают информацией, необходимой, чтобы правильно выбрать, какие компании или отрасли поддерживать. Второй – как только правительства начинают заниматься поддержкой той или иной отрасли, они провоцируют присвоение ренты и политическую манипуляцию со стороны имеющих хорошие связи компаний и лоббистов. В США пример компании Solyndra, производившей солнечные батареи, которой пришлось закрыться после того, как она получила от правительства США гарантии по займам более чем на полмиллиарда долларов, дает недавнюю иллюстрацию, в которой явно присутствовали неудачи обоих видов.

На самом деле первый из указанных доводов – об отсутствии всеведения – к делу по большей части не относится, в то время как второй – насчет политического влияния – способна устранить подходящая институциональная конструкция. Здравая промышленная политика не опирается ни на всеведение правительства, ни на способность выбирать победителей. Неудачи являются неизбежной и необходимой частью продуманной программы промышленной политики.

Хотя слишком рано выносить твердое суждение насчет американской программы гарантий по займам, ясно, что конкретный случай с компанией Solyndra нельзя должным образом оценить без учета рожденных программой многочисленных примеров успеха. Акции компании Tesla Motors, получившей в 2009 г. гарантии по займам на 465 млн долларов, взмыли вверх, теперь это образцовая компания. Одна из первоначальных (2001 г.) оценок программ Министерства энергетики США по рациональному использованию энергии обнаружила чистые выгоды, составляющие 30 млрд долл. Великолепная отдача для инвестиций в размере примерно 7 млрд долларов (в ценах 1999 г.) за период в 22 года²⁵². Интересно, что значительная часть этих положительных результатов была обусловлена тремя сравнительно скромными проектами в секторе строительства.

Умная промышленная политика требует механизмов распознавания ошибок и соответственного пересмотра используемых мер. Четкие задачи, измеримые целевые показатели, тщательный и постоянный контроль, надлежащее оценивание, продуманные правила и профессионализм предоставляют набор практичных мер институциональной защиты. Какими бы они ни были сложными для исполнения, обеспечить их гораздо проще, чем выполнить набор необходимых условий в случае выбора победителей.

Четко выраженная промышленная политика, которая ведется осознанно и продумывается с учетом подводных камней, с большей вероятностью преодолеет обычные информационные и политические барьеры, чем та, которая осуществляется, как очень часто бывает, тайком и вне поля видимости.

Обстоятельства, в которых экологичная промышленная политика способна стать вредной,– это случай, когда стратегии отдельных стран принимают форму не субсидирования отраслей отечественной промышленности, а налогообложения зарубежных экологичных отраслей или ограничения их доступа к рынку. Случай с солнечными батареями дают поучительный предостерегающий пример. Торговые споры между Китаем, с одной стороны, и США и Европой – с другой, привлекли значительное внимание. К счастью, данный случай – не правило, а исключение. Торговые ограничения до сих пор играли малую роль в сравнении с субсидиями отечественной промышленности.

На практике мы вряд ли получим экологичную промышленную политику в чистом виде, полностью сосредоточиваясь на разработке и распространении экологичных технологий и не затрагивая конкурентные, коммерческие, меркантилистские побуждения, а также проблему роста занятости. Вероятно, «окольные», но политически актуальные задачи будут более привлекательной платформой для продвижения промышленной политики, чем альтернативная энергетика или чистые технологии.

С точки зрения мира в целом было бы гораздо лучше, если бы соображения национальной конкурентоспособности должны были приводить к войне субсидий, а не тарифов. В первом случае мировое предложение чистых технологий расширяется, во втором – ограничивается. Пока что именно это мы по большей части получали и получаем, хотя нет гарантий, что мы вправе экстраполировать эту тенденцию на будущее.

От социального государства к инновационному

Призрак бродит по планете – призрак технологии, убивающей занятость. Реакция на этот вызов определит судьбы рыночной экономики и демократии по всему миру. Близкая аналогия – реакция Европы на растущую мощь социалистического движения в конце XIX и начале XX в., определившая ход последующих исторических событий.

В предшествующие годы правительства боролись с угрозой революции снизу, которую ранее напророчил Карл Маркс, за счет расширения политических и социальных прав, регулирования рынков, строительства социального государства, которое обеспечило широкомасштабные трансферты и социальное страхование, и за счет сглаживания макроэкономических колебаний. В результате они преобразовали капитализм с целью расширить его социальную базу и позволили рабочим «войти в долю».

Сегодняшние революционные технические изменения требуют нового преобразования аналогичного масштаба. Потенциальные выгоды продолжающихся открытий и изобретений в робототехнике, биотехнологии, цифровых технологиях и других областях окружают нас и легко различимы. Между тем многие считают, что мировая экономика находится на пороге еще одного взрывного роста новых технологий. Проблема состоит в том, что эти новые технологии в основной своей массе трудосберегающие. Они вызывают замену работников низкой и средней квалификации машинами и высококвалифицированным персоналом.

Имеются, конечно, отдельные малоквалифицированные участки работы, которые трудно автоматизировать. Дворников, если взять обычный пример, нельзя заменить роботами – по крайней мере, пока нельзя. Но мало найдется видов работы, которые по-настоящему защищены от технической инновации. Если вернуться к тому же примеру, с ростом внедрения цифровых технологий и снижением числа необходимых работников станет меньше мусора, который нужно убирать.

В мире, в котором роботы и механизмы выполняют работу за человека, не обязательно присутствует массовая безработица. Но в нем, конечно же, львиная доля выгод от роста производительности достается собственникам новых технологий и машин, воплощающих их. Основная масса рабочей силы обречена либо на отсутствие работы, либо на низкие зарплаты.

И действительно, нечто вроде этого в развитых странах происходит по меньшей мере четыре десятилетия. Технологии, интенсивно использующие квалификацию и капитал, стали главным источником усиления неравенства с конца 1970‐х гг. По всему видно, что эта тенденция продолжится. Она породит уровни неравенства, невиданные в истории и угрожающие серьезным общественным и политическим конфликтом.

Необязательно идти этим путем. С помощью творческого мышления и институциональной инженерии мы можем спасти капитализм от него самого – еще раз.

Главное – признать, что изменяющие повседневную жизнь новые технологии порождают как общественные выгоды, так и личные потери одновременно. Эти выгоды и потери можно «перепаковать» – к удовольствию всех. Как и в случае прежнего преобразования капитализма, заметная роль здесь принадлежит государству.

Рассмотрим, как развиваются новые технологии. Каждый потенциальный инноватор видит перед собой большую возможную выгоду, но и высокий риск. Если его инновация успешна, инноватор получает крупный выигрыш, как и общество в целом. Но если она терпит провал, удача минует инноватора. Среди всех новых идей, которые пытаются воплотить, лишь немногие в итоге становятся коммерчески успешными.

Эти риски особенно высоки на заре новой инновационной эпохи. Достижение общественно желательного уровня инновационных усилий в таком случае требует либо безрассудных предпринимателей (которые готовы принимать высокие риски), либо достаточной доступности рискового капитала.

Финансовые рынки развитых стран предоставляют рисковый капитал посредством различных наборов механизмов – венчурных фондов, фондовых рынков, непубличных акций и т. д. Но нет причины, по которой государство не должно сейчас играть эту роль в еще большем масштабе, позволяя достичь не только больших объемов технической инновации, но и направляя полученные выгоды напрямую обществу в целом. Как указала Мариана Маццукато, государство уже играет значительную роль в процессе финансирования новых технологий²⁵³. Интернет и многие другие ключевые технологии, используемые в iPhone, были побочными результатами субсидируемых государством научно-исследовательских программ и проектов американского Министерства обороны. Но обычно правительство не получает доли в коммерческом использовании таких успешных технологий, оставляя все прибыли соответствующим компаниям и основавшим их представителям частного сектора.

Аргументация в пользу общественного пая в новых технологиях даже шире. Вне зависимости от того, субсидируются они непосредственно или нет, частная инновация опирается на меры общественной поддержки в самых разных областях (включая магистральные автотрассы и другую общественную инфраструктуру; государственное образование и университеты; права на интеллектуальную собственность; правовую систему, способную обеспечивать исполнение контрактов; макроэкономическую и финансовую стабильность и т. д.). Поместите ярчайшие умы Силиконовой долины в Южный Судан, и едва ли они будут столь же продуктивными – и столь же богатыми.

Представим себе, что правительство учредит ряд профессионально управляемых общественных венчурных фондов, которые будут инвестировать и приобретать пакеты акций по широкому срезу новых технологий. Необходимые ресурсы будут привлекаться за счет выпуска облигаций на финансовых рынках. Эти фонды будут работать на рыночных принципах и будут должны периодически предоставлять отчетность органам политической власти (особенно в случаях падения их совокупной доходности ниже некоторого порога), но в остальном будут самостоятельными.

Проектирование надлежащих институтов для общественного венчурного капитала может оказаться трудным. В качестве образца того, как такие фонды могли бы работать, не подвергаясь регулярному политическому давлению, мы можем избрать центральные банки.

Общество (через своего представителя, правительство) в таком случае станет совладельцем нового поколения технологий и машин. Доля прибылей от коммерческого использования новых технологий, принадлежащая общественным венчурным фондам, будет возвращаться рядовым гражданам в виде общественного инвестиционного дивиденда. Этот поток доходов будет дополнять трудовые доходы работников. Он также позволит им сократить продолжительность рабочего времени – приближаясь, наконец, к Марксовой мечте об обществе, в котором технический прогресс позволяет его членам «охотиться утром, рыбачить в полдень, ухаживать за скотиной вечером, писать критику после обеда».

Социальное государство было той инновацией, которая в XX в. демократизировала капитализм. XXI в. требует аналогичного перехода к «инновационному государству». В чем была Ахиллесова пята социального государства? Ему требовался высокий уровень налогообложения, а стимулирование компенсирующих инвестиций в инновационный потенциал отсутствовало. Инновационное государство (по образцу, набросанному выше) примирит равенство возможностей и стимулы для инновации.

Переосмысление демократии

Распространение по всему миру демократических норм – из развитых стран Запада в остальные части планеты – было, возможно, наиболее значительной выгодой глобализации. Однако с демократией не все благополучно. Сегодняшние демократические правительства плохо справляются с работой, а их будущее остается во многом под вопросом. В развитых странах главный предмет неудовлетворенности – их неспособность обеспечить действенные меры экономической политики для роста экономики и единения общества. В новых демократиях из числа развивающихся стран неспособность сохранить гражданские права и политические свободы является дополнительным источником неудовлетворенности.

Подлинная демократия (та, которая сочетает правление большинства с уважением прав меньшинства) требует двух наборов институтов. Во-первых, нам нужны институты представительства, такие как политические партии, парламенты и правила проведения выборов, предназначенные для выявления политических предпочтений и превращения их в конкретные меры. Во-вторых, требуются институты сдержек, такие как судебная система и СМИ, которые поддерживают основополагающие права наподобие свободы слова и не дают нынешнему правительству злоупотреблять своей властью. Выборы в отсутствие верховенства права являются рецептом на получение тирании большинства.

Демократия в указанном смысле (которую многие называют «либеральной демократией») расцветает лишь после возникновения национального государства, а также мобилизации широких масс и общественных неурядиц, порожденных промышленной революцией. Итак, не следует удивляться, что ее кризис в старых демократических странах является отражением того давления, которому подверглось само национальное государство.

Нападки на национальное государство идут как снизу, так и сверху. Силы экономической глобализации «затупили» инструменты национальной экономической политики и ослабили традиционные, посредством трансфертов и перераспределения, механизмы единения общества. Творцы политики укрываются за (реальными или воображаемыми) проявлениями конкурентного давления, исходящими со стороны глобальной экономики, для оправдания отсутствия у них чуткости к нуждам широких масс. При этом они ссылаются на то же самое давление, когда должны применять непопулярные меры, такие как политика жесткой экономии. Одним из последствий стало усиление «экстремистских» групп в Европе и политиков-популистов наподобие Дональда Трампа.

В то же время региональные сепаратистские движения наподобие тех, что действуют в Каталонии и Шотландии, ставят под вопрос легитимность национальных государств в их нынешних границах и пытаются добиться их распада. Какими бы ни были действия национальных правительств, чрезмерными или недостаточными, они сталкиваются с кризисом представительства (representation).

Во многих развивающихся странах именно институты сдержек в настоящее время терпят неудачу. Правительства, которые приходят к власти посредством голосования, зачастую становятся коррумпированными и властолюбивыми. Они воспроизводят методы тех режимов элитарного правления, которым пришли на смену, подавляя прессу и гражданские свободы, а также выхолащивая (или захватывая) судебную систему. Полученный результат назвали «нелиберальной демократией» или «конкурентным авторитаризмом». Венесуэла, Турция, Египет – вот некоторые из хорошо известных недавних примеров²⁵⁴.

Когда политические или экономические результаты работы демократии неудовлетворительны, не стоит, вероятно, удивляться тому, что многие люди ищут авторитарных решений. Делегирование экономической политики технократическим органам с целью оградить их от «безрассудства толпы» – предпочтительный для многих экономистов подход. Европейский союз с его независимым центральным банком и налогово-бюджетными правилами уже далеко ушел по этой дороге. В Индии бизнесмены мечтательно глядят на Китай и желают, чтобы их руководители могли столь же смело и решительно (более автократично) подходить к проблемам реформирования. В странах наподобие Египта и Таиланда вмешательство военных в политику рассматривается как временная необходимость для пресечения безответственности выборных руководителей.

Эти проявления автократической реакции в конечном счете обречены на провал, поскольку они углубляют неудовлетворенность демократией. В Европе экономическая политика нуждается в большей демократической легитимности, а не меньшей. Этого, в свою очередь, можно достичь либо за счет значительного усиления публичного обсуждения общественных проблем и демократической подотчетности на уровне Евросоюза, либо за счет увеличения самостоятельности политики отдельных государств-членов. Другими словами, Европа сталкивается с выбором между усилением политического союза и ослаблением экономического союза. Пока этот выбор откладывается, будет страдать демократия.

В развивающихся странах вмешательство военных в политику подрывает долгосрочные перспективы демократии, потому что оно тормозит развитие демократической «культуры» – навыков сдержанности и компромисса среди конкурирующих гражданских групп. Пока военные остаются верховным политическим арбитром, стратегии каждой из этих групп фокусируются на военных, а не на других группах.

Работоспособные институты сдержек не возникают в одночасье. И может показаться вероятным, что находящиеся у власти никогда не захотят создавать такие институты. Но если имеется определенная вероятность того, что меня сменят с поста голосованием, а власть достанется оппозиции, институты сдержек защитят меня завтра от злоупотреблений других лиц (в той мере, в какой сегодня они защищают других лиц от моих злоупотреблений). Итак, одна из предпосылок превращения нелиберальных демократий в либеральные с течением времени – это перспективы того, что долговременная политическая конкуренция останется сильной.

Оптимисты считают, что все эти проблемы будут решаться по мере того, как новые технологии и подходы к регулированию жизни общества (modes of governance) делают демократии на основе национального государства таким же отжившим, как конный экипаж. Пессимисты думают, что они бледнеют на фоне внешних вызовов. Последние будут исходить от нелиберальных государств, таких как Китай и Россия, играющих на мировой арене по правилам «реальной политики». В любом случае, демократия будет нуждаться в новых силах, если ей надлежит сохраниться в будущем.

Глава 12
Глупый, это политика!

В ТО ВРЕМЯ как мир отходит от Брекзита, победы Трампа и других потрясений, до экономистов и творцов экономической политики начинает доходить, что они серьезно недооценивали политическую хрупкость нынешней разновидности глобализации. Восстание масс, которое, оказывается, происходит, принимает разнообразные и перекрывающиеся формы, включая возрождение разных форм местной и национальной идентичности, требование усиления демократического контроля и подотчетности, отказ голосовать за центристские партии и недоверие к элитам и специалистам.

Эта негативная реакция была предсказуема. Некоторые экономисты, включая меня, действительно предупреждали о последствиях попыток вывести экономическую глобализацию за рамки институтов, которые регулируют, стабилизируют и легитимизуют рынки. Чрезмерная международная экономическая кооперация, писал я целых двадцать лет назад, ведет к риску внутренней дезинтеграции²⁵⁵. Действительно, проталкивание гиперглобализации в области торговли и финансов, нацеленное на создание полностью интегрированных мировых рынков, раскалывало население тех или иных стран. Даже два десятилетия назад легко было заметить, что нежелание политиков магистрального направления предложить средства преодоления незащищенности и неравенства, свойственных нашей эпохе глобализации, создаст политические возможности для демагогов, предлагающих легкие решения. В ту пору это были Росс Перо и Патрик Бьюкенен; сегодня это Дональд Трамп, Марин Ле Пен и проч.

Капитуляция левых

Большим сюрпризом стал, бесспорно, правый характер политической реакции на указанные проблемы. В Европе именно националисты и популисты нативистского толка преобладали среди тех, кто вышел на первый план, а левые добились успеха в очень немногих странах, таких как Греция и Испания. В США правый демагог Дональд Трамп сумел сместить верхушку Республиканской партии, в то время как левак Берни Сандерс не смог обойти центриста Хиллари Клинтон.

Как нехотя признает формирующийся среди правящих кругов новый консенсус, глобализация усугубила классовые различия между теми, кто обладает квалификацией и ресурсами, для того чтобы воспользоваться выгодами глобальных рынков, и теми, кто не обладает ими. Расхождения по признакам дохода и класса, в отличие от расхождений по признакам идентичности (раса, этническое происхождение, религия), традиционно укрепляли левые силы. Итак, почему левые оказались неспособны бросить глобализации серьезный политический вызов?

Один из ответов состоит в том, что иммиграция затмила собой другие «шоки» глобализации. Субъективно ощущаемая угроза массового притока иммигрантов и беженцев из бедных стран с совершенно иными культурными традициями усугубила расхождения по признакам идентичности, которые крайне правые политики умеют особенно хорошо эксплуатировать. Итак, неудивительно, что реакционные политики от Трампа до Марин Ле Пен сдабривают свой идейный посыл национального возрождения (national reassertion) изрядной дозой антимусульманской символики.

Демократии Латинской Америки являют красноречивый контраст. Эти страны испытывают воздействие глобализации главным образом в виде шоков, связанных с торговлей и иностранными инвестициями, а не иммиграционного шока. Глобализация стала синонимом мер так называемого вашингтонского консенсуса и финансовой открытости. Иммиграция из стран Ближнего и Среднего Востока и Африки оставалась ограниченной и не приобрела ощутимой политической значимости. Итак, популистская негативная реакция в Латинской Америке (в Бразилии, Боливии, Эквадоре и, в наиболее бедственном проявлении, в Венесуэле) приняла левую форму.

Подобное случилось в Греции и Испании – тех двух основных странах Европы, где не произошло возрождения правых сил. В Греции основным политическим водоразделом стали меры жесткой экономии, навязанные европейскими институтами и Международным валютным фондом. В Испании большинство иммигрантов до последнего времени прибывали из культурно сходных латиноамериканских стран. В обеих странах крайне правым недоставало той питательной среды, которая у них была в остальных местах.

Но опыт Латинской Америки и Южной Европы, возможно, выявляет более важное слабое место левых – отсутствие ясной программы преобразования капитализма и глобализации к нуждам XXI в. От греческой «Сиризы» до бразильской Рабочей партии – левые силы не сумели представить экономически здравые и политически популярные идеи помимо смягчающих мер, таких как перераспределение доходов.

Экономисты и технократы из числа левых сил в значительной мере несут ответственность за это. Не внося вклад в такую программу, они слишком легко капитулировали перед рыночным фундаментализмом и согласились с его основными постулатами. Что еще хуже, в ключевых поворотных точках они возглавили движение к гиперглобализации.

Установление свободного движения капитала (особенно в его краткосрочном варианте) в качестве стандарта экономической политики Евросоюзом, Организацией экономического сотрудничества и развития и МВФ в последние десятилетия было, можно считать, самым судьбоносным решением для общемировой экономики. Как показал Рави Абделаль, эти усилия в конце 1980‐х и начале 1990‐х гг. возглавили не идеологи свободного рынка, а французские технократы, такие как Жак Делор из Еврокомиссии и Анри Шаврански из ОЭСР, которые во Франции были тесно связаны с Социалистической партией²⁵⁶. Подобным образом в США именно технократы, связанные с «более кейнсианской» Демократической партией, такие как Лоренс Саммерс, возглавили борьбу за финансовое дерегулирование.

Социалисты-технократы из Франции, судя по всему, сделали вывод, исходя из провала в начале 1980‐х гг. эксперимента Миттерана с кейнсианством, что внутреннее регулирование экономики более невозможно и что нет реальной альтернативы финансовой глобализации. Самое лучшее, чего можно добиться,– это ввести в действие общеевропейские и глобальные правила, а не позволять влиятельным странам наподобие Германии и США навязывать их собственные.

Хорошая новость состоит в том, что интеллектуальный вакуум на левом фланге заполняется, и более нет причины верить в тиранию «отсутствия альтернативы». Политики левого толка имеют все меньше причин не использовать «огневые возможности» экономической теории.

Рассмотрим всего лишь несколько примеров. Анат Адмати и Саймон Джонсон отстаивают радикальные банковские реформы, которые предотвратили бы проблему «системной значимости» (too big to fail). Томас Пикетти и Тони Аткинсон предложили большой набор вариантов политики борьбы с неравенством на уровне отдельной страны, включая налогообложение личного состояния (wealth) и те правила, которые сделали бы техническую инновацию более «дружественной» к работникам. Мариана Маццукато и Чан Хаджун представили глубоко продуманное описание того, как направить усилия общественного сектора на содействие инновации, предназначенной для всех. Брэд Делонг, Джеффри Сакс и Лоренс Саммерс (тот самый!) привели доводы в пользу долгосрочных государственных инвестиций в инфраструктуру и экологичную экономику. Джозеф Стиглиц и Хосе Антонио Окампо предложили реформы глобальной экономики, направленные на увеличение влияния развивающихся стран, которые дополняют предложения из данной книги. Элементов для конструирования ответного плана экономических мер со стороны левых сил достаточно²⁵⁷.

Принципиальное различие между правыми и левыми силами состоит в том, что правые с успехом углубляют общественные разногласия (противопоставляя «их» и «нас»), в то время как левые, когда достигают успеха, преодолевают эти расхождения посредством реформ, которые их устраняют. Отсюда тот парадокс, что прежние волны реформ (кейнсианство, социальная демократия и социальное государство) одновременно спасли капитализм от него самого и, по сути, сделали себя излишними. В отсутствие повторения подобной реакции популисты и крайне правые группы получат широкие возможности достичь новых успехов. Это приведет мир (как всегда было в прошлом) к углублению разногласий и учащению конфликтов.

Политика гнева

История никогда не повторяется полностью, но ее уроки все-таки важны. Мы должны помнить, что первая эпоха глобализации, которая достигла своей вершины в десятилетия перед Первой мировой войной, в конечном итоге породила даже более серьезную негативную политическую реакцию.

В пору расцвета золотого стандарта, утверждает Джеффри Фриден, политическим игрокам магистрального направления приходилось пренебрегать реформированием общества и национальной идентичностью, потому что они ставили во главу угла международные экономические связи²⁵⁸. Ответная реакция в межвоенный период приняла одну из двух губительных форм: социалисты и коммунисты выбрали реформирование общества, в то время как фашисты – национальное самоутверждение. Оба пути уводили в сторону от глобализации – к экономической замкнутости (и гораздо худшему).

Сегодняшняя негативная реакция, скорее всего, не зайдет столь же далеко. Все неурядицы Великой рецессии и кризиса еврозоны, какими бы издержками они ни сопровождались, не выдерживают сравнения с неурядицами Великой депрессии. Развитые демократические страны создали – и сохраняют, несмотря на недавнее движение вспять,– обширные схемы социальной поддержки в виде страхования по безработице, пенсий по старости и семейных пособий. Ныне в мировой экономике имеются работоспособные международные организации (такие, как Международный валютный фонд и Всемирная торговая организация), которых не было до Второй мировой войны. Глобальные цепочки создания стоимости укоренили действующие в интересах бизнеса сильные лобби, которые поддерживают продолжение интеграции. Одолеть их будет трудно даже безотчетному протекционисту наподобие Дональда Трампа. Что не самое маловажное, подлинно экстремистские политические движения, такие как фашизм и коммунизм, по большей части лишились доверия.

И все же противоречия между гиперглобализованной экономикой и социальной сплоченностью реальны, и традиционные политические элиты игнорируют их на свою беду. Интернационализация рынков товаров, услуг и капитала вбивает клин между космополитическими, дипломированными, квалифицированными группами, которые способны воспользоваться ее выгодами, и остальными членами общества. В ходе этого процесса усугубляются два вида политических расхождений: расхождение по признакам идентичности, связанным с национальной, этнической и религиозной общностью, – и расхождение по доходам, привязанное к общественному классу. Популисты зарабатывают себе популярность за счет одного из этих двух расхождений. Правые популисты, такие как Трамп, занимаются политической борьбой на поле идентичности. Левые популисты, такие как Берни Сандерс, особо подчеркивают пропасть, разделяющую богатых и бедных.

В обоих случаях четко обозначен «другой», на которого можно направить гнев. Едва сводите концы с концами? Вот китайцы, которые «крадут» рабочие места. Тревожит преступность? Вот мексиканцы и другие иммигранты, которые принесли в нашу страну свои бандитские разборки. Терроризм? Что ж, мусульмане, конечно. Коррупция в высших эшелонах власти? А чего ждать, когда крупные банки «спонсируют» нынешнюю политическую систему? Популистам, в отличие от традиционных политических элит, легко указать виновников бедствий широких масс.

Конечно, номенклатурные политики себя скомпрометировали, потому что все это время находились у руля власти. Но они, кроме того, обездвижены своей ключевой трактовкой происходящего, которая сильно отдает бездействием и беспомощностью. Эта трактовка возлагает вину за отсутствие роста зарплат и растущее неравенство на технологические изменения, неподконтрольные нам, а глобализация и те правила, которые ее поддерживают, рассматриваются в ней как неотвратимые и неизбежные. Лекарство, которое она предлагает,– инвестиции в образование и квалификацию – почти не даст немедленной отдачи и принесет плоды в лучшем случае спустя годы.

На самом деле сегодняшняя мировая экономика является продуктом недвусмысленных решений, которые правительства приняли в прошлом. Было решение не останавливаться на Генеральном соглашении о тарифах и торговле и создавать гораздо более честолюбивую – и докучливую – ВТО. Подобным образом в будущем предстоит решить, принимаем ли бы масштабные торговые соглашения, такие как Транстихоокеанское партнерство и Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство.

Было решение правительств ослабить регулирующие положения в области финансов и стремиться к неограниченной трансграничной мобильности капитала. Точно так же было решение оставить эти меры по большей части без изменений, несмотря на масштабный общемировой финансовый кризис. И, как напоминает нам покойный Энтони Аткинсон в своей мастерски написанной книге о неравенстве, даже технический прогресс не свободен от воздействия государства. Творцы политики многое могут сделать, чтобы повлиять на направление технического прогресса и добиться, чтобы он приводил к более высокой занятости и большему равенству возможностей²⁵⁹.

Привлекательность популистов в том, что они выражают гнев отстраненных. Они предлагают великолепную трактовку событий, а также конкретные решения, пусть даже ошибочные и опасные. Традиционные политики не вернут утраченные позиции, пока они тоже не предложат серьезные решения, дающие место надежде. Им не следует более прикрываться технологией или неодолимым ходом глобализации, при этом они должны быть готовы проявить смелость и пойти на крупномасштабные реформы методов управления отечественной и общемировой экономикой.

Если история, с одной стороны, учит, что бесконтрольная глобализация опасна, то другой ее урок в том, что капитализм пластичен. Не что иное, как Новый курс, социальное государство и регулируемая глобализация (в условиях Бреттон-Вудской системы), в конечном итоге дали рыночным странам новый шанс и породили послевоенный бум. Вовсе не обновление и незначительная доработка существующей политики породила указанные достижения – скорее, радикальная институциональная инженерия. В отсутствие более смелых и более крупных идей мы рискуем обнаружить, что те добрые начинания, которые породил нынешний консенсус (в частности, либеральный и демократический порядок), сметены прочь негативной реакцией на его крайности.

Политики всех мастей, обратите внимание!

Благодарности

Я хочу поблагодарить своих многочисленных издателей за разрешение использовать материал, первоначально написанный для них. Кеннет Мерфи заслуживает особого выражения благодарности: будучи главным редактором ресурса Project Syndicate (PS), он читал и редактировал написанные для него колонки, которыми я воспользовался здесь (попутно он значительно их улучшил).

Эндрю Уайли и Жаклин Ко из Wylie Agency аккуратно и грамотно внесли в рукопись надлежащие правки. Джо Джексон из издательства Princeton University Press был образцовым редактором. Он мягко побуждал меня к более интенсивной работе над рукописью, чем я ранее намеревался, и я рад этому обстоятельству. Книга стала гораздо лучше в результате его стараний и предложений. Джессика Де Симоне, моя помощница из Школы им. Кеннеди, оказала неоценимую помощь в ходе подготовки рукописи.

Я очень счастлив тем, что нахожусь в Гарварде, в Школе им. Кеннеди, обстановка которой весьма способствует работе: студенты заряжают меня энергией, а преподаватели не дают расслабиться. Особых слов благодарности заслуживает Дэвид Эллвуд, бывший декан школы: он рассмотрел вопрос моего возвращения в школу и добился этого.

Более всего я обязан, конечно же, моей жене Пи-нар, которая удивительным образом всегда знает, как следует поступать.

Источники

Колонки, написанные Дэни Родриком для ресурса Project Syndicate, включают следующие материалы:

«New Rules for the Global Economy» (PS, January 10, 2011), https:// www.project-syndicate.org/commentary/new-rules-for-the-global-economy?barrier=accessreg;

«National Governments, Global Citizens» (PS, March 12, 2013), https://www.project-syndicate.org/commentary/how-to-globalize-a-national-authority-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«The False Economic Promise of Global Governance» (PS, August 11, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/global-governance-false-economic-promise-by-dani-rodrik‐2016–08? barrier=accessreg;

«What the World Needs from the BRICS» (PS, April 10, 2013), https:// www.project-syndicate.org/commentary/the-brics-and-global-economic-leadership-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«Global Capital Rules» (PS, December 13, 2012), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-imf-s-timid-embrace-of-capital-controls-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«The Muddled Case for Trade Agreements» (PS, June 11, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/regional-trade-agreement-corporate-capture-by-dani-rodrik‐2015–06?barrier= accessreg;

«Fairness and Free Trade» (PS, May 12, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/china-market-economy-status-debate-by-dani-rodrik‐2016–05?barrier=accessreg;

«No Time for Trade Fundamentalism» (PS, October 14, 2016), https:// www.project-syndicate.org/commentary/protectionism-for-global-openness-by-dani-rodrik‐2016–10?barrier=accessreg;

«Don’t Cry over Dead Trade Agreements» (PS, December 8, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/no-mourning-dead-trade-agreements-by-dani-rodrik‐2016–12?barrier=accessreg;

«Will Greece Make It?» (PS, June 10, 2011), https://www.project-syndicate.org/commentary/will-greece-make-it?barrier=accessreg;

«Europe’s Next Nightmare» (PS, November 9, 2011), https://www. project-syndicate.org/commentary/europe-s-next-nightmare?bar-rier=accessreg;

«The Truth About Sovereignty» (PS, October 8, 2012), https://www.project-syndicate.org/commentary/why-economic-integration-implies-political-unification-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«Europe’s Way Out» (PS, June 12, 2013), https://www.project-syndicate.org/commentary/saving-the-long-run-in-the-eurozone-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«Reforming Greek Reform» (PS, February 13, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/greek-exports-reform-by-dani-rodrik‐2015–02?barrier=accessreg;

«Greece’s Vote for Sovereignty» (PS, July 7, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/greece-referendum-nationalism-democracy-by-dani-rodrik‐2015–07?barrier=accessreg;

«The Poverty of Dictatorship» (PS, February 9, 2011), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-poverty-of-dictatorship?-barrier=accessreg;

«No More Growth Miracles» (PS, August 8, 2012), https://www.project-syndicate.org/commentary/no-more-growth-miracles-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«The Growing Divide Within Developing Economies» (PS, April 11, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-examines-why-informal-and-traditional-sectors-are-expanding – rather-than-shrinking?barrier=accessreg;

«Back to Fundamentals in Emerging Markets» (PS, August 13, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/emerging-market-growth-by-dani-rodrik‐2015–08?barrier=accessreg;

«Economists and Democracy» (PS, May 11, 2011), https://www.project-syndicate.org/commentary/economists-and-democracy?barrier=accessreg;

«Saif Qaddafi and Me» (PS, April 12, 2011), https://www.project-syndicate.org/commentary/saif-qaddafi-and-me?barrier=accessreg;

«Milton Friedman’s Magical Thinking» (PS, October 11, 2011), https://www.project-syndicate.org/commentary/milton-friedman-s-magical-thinking?barrier=accessreg;

«Free Trade Blinders» (PS, May 9, 2012), https://www.project-syndicate.org/commentary/free-trade-blinders?barrier=accessreg;

«The New Mercantilist Challenge» (PS, January 9, 2013), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-return-of-mercantilism-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«The Tyranny of Political Economy» (PS, February 8, 2013), https://www.project-syndicate.org/commentary/how-economists-killed-policy-analysis-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«In Praise of Foxy Scholars» (PS, March 10, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-on-the-promise-and-peril-of-social-science-models?barrier=accessreg;

«The Perils of Economic Consensus» (PS, August 14, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-warns-that-agreement-among-economists-can-create-an-illusion-of-certain-knowledge?barrier=accessreg;

«Good and Bad Inequality» (PS, December 11, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/equality-economic-growth-tradeoff-by-dani-rodrik‐2014–12?barrier=accessreg;

«Economists vs. Economics» (PS, September 10, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/economists-versus-economics-by-dani-rodrik‐2015–09?barrier=accessreg;

«Straight Talk on Trade» (PS, November 15, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/trump-win-economists-responsible-by-dani-rodrik‐2016–11?barrier=accessreg;

«Ideas over Interests» (PS, April 26, 2012), https://www.project-syndicate.org/commentary/ideas-over-interests?barrier=accessreg;

«The Right Green Industrial Policies» (PS, July 11, 2013), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-right-green-industrial-policies-by-dani-rodrik?barrier=accessreg;

«Rethinking Democracy» (PS, June 11, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-examines-the-root-causes-of-political-malaise-in-advanced-and-developing-countries?barrier=accessreg;

«A Class of Its Own» (PS, July 10, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-explains-why-the-super-rich-are-mistaken-to-believe-that-they-can-dispense-with-government?barrier=accessreg;

«How the Rich Rule» (PS, September 10, 2014), https://www.project-syndicate.org/commentary/dani-rodrik-says-that-widening-inequality-drives-economic-elites-toward-sectarian-politics?-barrier=accessreg;

«From Welfare State to Innovation State» (PS, January 14, 2015), https://www.project-syndicate.org/commentary/labor-saving-technology-by-dani-rodrik‐2015–01?barrier=accessreg;

«The Return of Public investment» (PS, January 13, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/public-infrastructure-investment-sustained-growth-by-dani-rodrik‐2016–01;

«The Politics of Anger» (PS, March 9, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-politics-of-anger-by-dani-rodrik‐2016–03;

«A Progressive Logic of Trade» (PS, April 13, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/progressive-trade-logic-by-dani-rodrik‐2016–04?barrier=accessreg;

«Innovation Is Not Enough» (PS, June 9, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/innovation-impact-on-productivity-by-dani-rodrik‐2016–06?barrier=accessreg;

«The Abdication of the Left» (PS, July 11, 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/anti-globalization-backlash-from-right-by-dani-rodrik‐2016–07;

«How Much Europe Can Europe Tolerate?» (PS, March 14, 2017), https://www.project-syndicate.org/commentary/juncker-white-paper-wrong-question-by-dani-rodrik‐2017–03?barrier=accessreg;

«The Myth of Authoritarian Growth» (PS, August 2010), https://www.project-syndicate.org/commentary/the-myth-of-authoritarian-growth?barrier=accessreg;

«It’s Too Late for Compensation» (PS, April 2017), https://www.project-syndicate.org/commentary/free-trade-losers-compensation-too-late-by-dani-rodrik‐2017–04;

«The Trade Numbers Game» (PS, February 2016), https://www.project-syndicate.org/commentary/tpp-debate-economic-benefits-by-dani-rodrik‐2016–02?barrier=accessreg;

«Can Macron Pull It Off?» (PS, May 2017), https://www.project-syndicate.org/commentary/macron-germany-eurozone-fiscal-union-by-dani-rodrik‐2017–05.

Другие источники: «Who Needs the Nation State?» (Economic Geography 89[1], January 2013: 1–19);

«The Future of Democracy in Europe» (в книге: Luuk van Middelaar and Philippe Van Parijs, eds, After the Storm: How to Save Democracy in Europe, Tielt (Belgium): Lannoo, 2015);

«The Elusive Promise of Structural Reform» (впервые опубликовано в: The Milken Institute Review, Second Quarter, 2016);

«Is Liberal Democracy Feasible in Developing Countries?» (впервые опубликовано в: Studies in Comparative International Development, 50th Anniversary Issue, 2016. Courtesy of Springer.);

«Work and Human Development in a Deindustrializing World» (первоначально – составная часть «Доклада о человеческом развитии» за 2015, опубликованного Программой развития ООН в декабре 2015 г. под заголовком «Труд во имя человеческого развития»;

Дополнительная информация на сайте: hdr.undp.org;

«Economics: Science, Craft, or Snake Oil?» (впервые опубликовано в: The Institute Letter, Institute for Advanced Study, Fall 2013);

«When Ideas Trump Interests: Preferences, World Views, and Policy innovations» (впервые опубликовано в: The Journal of Economic Perspectives 28[1], Winter 2014: 189–208);

«It’s Time to Think for Yourself on Free Trade» (Foreign Policy, January 27, 2017), http://foreignpolicy.com/2017/01/27/its-time-to-think-for-yourself-on-free-trade/.

1

Социальный демпинг – совокупность различных мер, нацеленных на получение конкурентных преимуществ и при этом способных значительно ухудшить социальную защищенность работников. В данном случае речь идет о снижении издержек производства за счет его перемещения в страны с дешевой рабочей силой.– Прим. пер.

Вернуться

2

Имеется в виду занижение курсов национальных валют с целью стимулирования экспорта.– Прим. пер.

Вернуться

3

О НАФТА см.: Shushanik Hakobyan and John McLaren, «Looking for Local Labor-Market Effects of NAFTA», Review of Economics and Statistics, vol. 98(4), October 2016: 728–741. О китайском торговом шоке см.: David H. Autor, David Dorn, and Gordon H. Hanson, «The China Shock: Learning from Labor-Market Adjustment to Large Changes in Trade», Annual Review of Economics, vol. 8, October 2016: 205–240. Хакобян и Макларен обнаружили, что НАФТА снизило рост зарплат в наиболее пострадавших отраслях по сравнению с другими отраслями на 17 процентных пунктов. Отор и др. зафиксировали значительные и долгосрочные последствия для зарплат и занятости в жестоко пострадавших сообществах при отсутствии соответствующих выгод где-либо еще.

Вернуться

4

Одно недавнее научное исследование с использованием всех «наворотов» современной теории международной торговли дало оценку, что общие выгоды от НАФТА для США равнозначны приросту «благосостояния» в размере 0,08%. Последствия для объема торговли гораздо значительнее: удвоение поставок из Мексики в США. (Lorenzo Caliendo and Fernando Parro, «Estimates of the Trade and Welfare Effects of NAFTA», Review of Economic Studies, vol. 82(1), 2015: 1–44.) Столь же интересен тот факт, что для США добрая половина копеечного прироста – 0,08% – обусловлена не ростом эффективности производства, а выгодой от улучшения условий торговли. То есть, согласно оценкам Калиендо и Парро, мировые цены на импорт США падают по сравнению с ценами на экспорт. Это не выгоды от роста эффективности производства, а трансферт доходов из других стран (здесь, прежде всего, из Мексики и Канады). Этот выигрыш обеспечивается в ущерб другим странам.

Вернуться

5

Christina Starmans, Mark Sheskin, and Paul Bloom, «Why People Prefer Unequal Societies», Nature: Human Behaviour, vol. 1, April 2017: 82.

Вернуться

6

Zack Beauchamp, «If You’re Poor in Another Country, This Is the Scariest Thing Bernie Sanders Has Said», Vox, April 5, 2016, http://www.vox.com/2016/3/1/11139718/bernie-sanders-trade-global-poverty.

Вернуться

7

В историческом контексте термин «прогрессисты» (англ. progressives) употребляется для обозначения участников широкого «прогрессистского» движения в США. Оно пришлось на так называемую прогрессивную эру (1890–1910‐е гг.), отмеченную реформами и созданием в 1912 г. Прогрессивной партии, которая официально прекратила существование в 1918 г. (Политические партии с аналогичным названием в истории США существовали и в последующем.) В нынешних США термин продолжает употребляться, хотя его трактовка является дискуссионной.– Прим. пер.

Вернуться

8

Dani Rodrik, «Growth Strategies», in Handbook of Economic Growth, P. Aghion and S. Durlauf, eds., vol. 1A, North-Holland, 2005: 967–1014.

Вернуться

9

Dani Rodrik, «Mexico’s Growth Problem», Project Syndicate, November 13, 2014, https://www.project-syndicate.org/commentary/mexico-growth-problem-by-dani-rodrik‐2014–11?barrier=accessreg.

Вернуться

10

Здесь и далее выражение «система правления» используется как основной вариант перевода английского термина governance, который можно истолковать как «совокупность механизмов создания и поддержания общественных норм». Более привычный вариант – «государственное управление» – был (за малым исключением) отвергнут из-за частого использования автором выражений global governance (далее переводится как «глобальная система правления») и domestic governance («национальная система правления»). В отдельных словосочетаниях governance переводится как «регулирование», а выражению corporate governance соответствует устоявшийся перевод – «корпоративное управление».– Прим. пер.

Вернуться

11

Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy, W. W. Norton, New York, 2011; Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики. Издательство Института Гайдара, Москва, 2014.

Вернуться

12

«Политическая трилемма мировой экономики» впервые обсуждалась в публикации Dani Rodrik, «How Far Will International Economic Integration Go?» Journal of Economic Perspectives, Winter 2000. Я раскрываю ее в исторической перспективе в своей книге «Парадокс глобализации».

Вернуться

13

Если переводить буквально – «победа… политического экстремизма» (англ. victory for political extremism), однако здесь и в других местах избраны иные, не столь буквальные варианты, поскольку в русском языке «экстремизм», как правило, означает деятельность вне правового поля. Напротив, английское слово extremism используется автором, среди прочего, и как характеристика взглядов Дональда Трампа и других политиков, чья деятельность не нарушает существующих законов. По аналогичным соображениям в ряде случаев не использован буквальный вариант перевода слова extremist.– Прим. пер.

Вернуться

14

Jeffry A. Frieden, Global Capitalism: Its Rise and Fall in the Twentieth Century, W. W. Norton, New York, 2007.

Вернуться

15

Термин emerging markets переводится на русский язык по-разному: «нарождающиеся рынки», «новые рынки» и т. д. Первоначально он обозначал фондовые рынки в тех странах, где инвесторы еще не накопили достаточного опыта. К числу этих стран относят новые индустриальные страны (например, Бразилию и Тайвань), бывшие социалистические страны и др.– Прим. пер.

Вернуться

16

Dani Rodrik, «Premature Deindustrialization», Journal of Economic Growth, vol. 21, 2015: 1–33.

Вернуться

17

Carl J. Green, «The New Protectionism», Northwestern Journal of International Law & Business, vol. 3, 1981: 1.

Вернуться

18

John Gerard Ruggie, «International Regimes, Transactions, and Change: Embedded Liberalism in the Postwar Economic Order», International Organization, vol. 36(2), Spring 1982: 379–415.

Вернуться

19

«IMF Sees Subdued Global Growth, Warns Economic Stagnation Could Fuel Protectionist Calls», IMF News, October 4, 2016, http://www.imf.org/en/News/Articles/2016/10/03/AM2016-NA100416-WEO.

Вернуться

20

Нативизм (англ. nativism) – продвижение интересов коренных жителей страны (в противовес интересам иммигрантов).– Прим. пер.

Вернуться

21

John Rentoul, «Theresa May’s conference speech: What she said… and what she really meant», The Independent, October 5, 2016, http://www.independent.co.uk/voices/theresa-may-conference-speech-what-she-said-what-she-meant-john-rentoul-a7346456. html; Roger Cohen, «Theresa May’s „Global Britain“ Is Baloney», New York Times, January 20, 2017, https://www.nytimes.com/2017/01/20/opinion/theresa-mays-global-britain-is-baloney.html?_r=0; Bagehot, «May’s revolutionary conservatism», Economist, October 8, 2016, http://www.economist.com/news/britain/21708223-britains-new-prime-minister-signals-new-illiberal-direction-country; Philip Murphy, «Theresa May’s rejection of Enlightenment values», Letters Section, The Guardian, October 9, 2016, https://www.theguardian.com/politics/2016/oct/09/theresa-may-rejection-of-enlightenment-values.

Вернуться

22

Leon Trotsky, «Nationalism and Economic Life», Foreign Affairs, vol. 12, 1933: 395; Лев Троцкий, «Национализм и хозяйство», в: Архив Л. Д. Троцкого. Т. 7.

Вернуться

23

Peter Singer, One World: The Ethics of Globalization, Yale University Press, New Haven, CT, 2002, p. 12.

Вернуться

24

Amartya Sen, The Idea of Justice, Harvard University Press, Cambridge, MA, 2009, p. 143; Амартия Сен, Идея справедливости. Издательство Института Гайдара, Фонд «Либеральная Миссия», Москва, 2016, с. 204.

Вернуться

25

James A. Anderson and Eric van Wincoop, «Trade Costs», Journal of Economic Literature, vol. 42, 2004: 691–751.

Вернуться

26

Stanley Hoffman, «Obstinate or Obsolete? The Fate of the Nation-State and the Case of Western Europe», Daedalus, vol. 95(3), 1966: 862–915.

Вернуться

27

Raymond Vernon, «Sovereignty at Bay: The Multinational Spread of US Enterprises», Thunderbird International Business Review, vol. 13(4), 1971: 1–3.

Вернуться

28

Dani Rodrik, «Is Global Equality the Enemy of National Equality?» HKS Working Paper, January 2017.

Вернуться

29

François Bourguignon and Christian Morrisson, «Inequality Among World Citizens: 1820–1992», American Economic Review, vol. 92, 2002: 727–744.

Вернуться

30

По всей видимости, в оригинале ошибка. При буквальном понимании оригинала из долей для местных привязанностей следовало бы вычитать соответствующие национальные и глобальные показатели. Такая же проблема присутствует в подписях к рис. 2.1 и 2.2, которые также были исправлены при переводе.– Прим. пер.]

Вернуться

31

Речь идет о придании этим ресурсам мобильности, позволяющей использовать их наилучшим образом. Во избежание недоразумений не лишне подчеркнуть, что и в дальнейшем термин «мобилизация» используется без привязки к военной проблематике.– Прим. пер.

Вернуться

32

Charles Tilly, Coercion, Capital, and European States, AD990–1992, Blackwell, Cambridge, MA, 1992; Чарльз Тилли, Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. Территория будущего, Москва, 2009; Ernest Gellner, Nations and Nationalism, Cornell University Press, Ithaca, New York, 1983; Эрнест Гелл-нер, Нации и национализм. Прогресс, Москва, 1991; Steven Pinker, The Better Angels of our Nature: Why Violence Has Declined, Viking, New York, 2011; Elie Kedourie, Nationalism, 4th ed., Blackwell, New York, 1993; Эли Кедури, Национализм. Алетейя, Санкт-Петербург, 2010; Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism, revised ed., Verso, London, 2006; Бенедикт Андерсон, Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма. Кучково поле, Москва, 2001.

Вернуться

33

Цит. по: Elie Kedourie, Nationalism, 7; Кедури, Национализм, с. 25. В русском переводе: Эммануэль-Жозеф Сийес, «Что такое третье сословие?», в Аббат Сийес: от Бурбонов к Бонапарту. Алетейя, Санкт-Петербург, 2003, 160.

Вернуться

34

John Agnew, «Putting Politics into Economic Geography», in The Wiley-Blackwell Companion to Economic Geography, T. J. Barnes, J. Peck, and E. Sheppard, eds., Wiley-Blackwell, Malden, MA, 2012.

Вернуться

35

Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy, W. W. Norton, New York, 2011; Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики. Издательство Института Гайдара, Москва, 2014.

Вернуться

36

Anne Marie Slaughter, A New World Order, Princeton University Press, Princeton, NJ, 2004.

Вернуться

37

John Ruggie, «Reconstituting the Global Public Domain – Issues, Actors, and Practices», European Journal of International Relations, vol. 10, 2004: 499–531; Frederick Mayer and Gary Gereffi, «Regulation and Economic Globalization: Prospects and Limits of Private Governance», Business and Politics, vol. 12(3), 2010: 1–25.

Вернуться

38

Joshua Cohen and Charles F. Sabel, «Global Democracy?» International Law and Politics, vol. 37, 2005: 779.

Вернуться

39

Peter A. Hall and David Soskice, Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage, Oxford University Press, Oxford, UK, 2001.

Вернуться

40

Roberto Mangabeira Unger, Democracy Realized: The Progressive Alternative, Verso, New York, 1998.

Вернуться

41

Richard Freeman, «Labor Market Institutions Around the World», Discussion Paper No. 844, London School of Economics, Centre for Economic Performance, London, January 2008.

Вернуться

42

Elie Kedourie, Nationalism, 46; Эли Кедури, Национализм, 56.

Вернуться

43

Разграничение между двумя типами банков, коммерческими и инвестиционными,– характерная черта банковской системы США.– Прим. пер.

Вернуться

44

Alexander Gerschenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective, Belknap Press of Harvard University Press, Cambridge, MA, 1962; Александр Гершенкрон, Экономическая отсталость в исторической перспективе. Издательский дом «Дело», Москва, 2015.

Вернуться

45

Alberto Alesina and Enrico Spolaore, The Size of Nations, MIT Press, Cambridge, MA, 2003.

Вернуться

46

Anne-Célia Disdier and Keith Head, «The Puzzling Persistence of the Distance Effect on Bilateral Trade», Review of Economics and Statistics, vol. 90(1), 2008: 37–48.

Вернуться

47

Стилизованный факт (stylized fact) – упрощенное изложение эмпирически полученных результатов.– Прим. пер.

Вернуться

48

Matias Berthelon and Caroline Freund, «On the Conservation of Distance in International Trade», Journal of International Economics, vol. 75(2), July 2008: 311.

Вернуться

49

Последующее описание (оно основано на работе Keith Hampton, «Netville: Community on and Offline in a Wired Suburb», in The Cybercities Reader, S. Graham Routledge, ed., London, 2004: 256–262) было взято из публикации: Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy, W. W. Norton, New York, 2011; Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики. Издательство Института Гайдара, Москва, 2014.

Вернуться

50

Bernardo S. Blum and Avi Goldfarb, «Does the Internet Defy the Law of Gravity?» Journal of International Economics, vol. 70(2), 2006: 384–405.

Вернуться

51

Charles Duhigg and Keith Bradsher, «How the U. S. Lost Out on iPhone Work», New York Times, January 21, 2012, http://www.nytimes.com/2012/01/22/business/apple-america-and-a-squeezed-middle-class.html?pagewanted=all.

Вернуться

52

Edward Leamer, «A Flat World, a Level Playing Field, a Small World After All, or None of the Above? A Review of Thomas L. Friedman’s The World is Flat», Journal of Economic Literature, vol. 45(1), 2007: 83–126.

Вернуться

53

Kevin Morgan, «The Exaggerated Death of Geography: Learning, Proximity, and Territorial Innovation Systems», Journal of Economic Geography, vol. 4, 2004: 3–21.

Вернуться

54

Josiah Ober, «Wealthy Hellas», Presidential Address, Transactions of the American Philological Association, vol. 140, 2010: 241–286.

Вернуться

55

Elie Kedourie, Nationalism, 47; Эли Кедури, Национализм, 57.

Вернуться

56

Kelvin Lancaster, Consumer Demand: A New Approach, Columbia University Press, New York, 1971; Avinash K. Dixit and Joseph E. Stiglitz, «Monopolistic Competition and Optimum Product Diversity», American Economic Review, vol. 27, 1977: 217–238.

Вернуться

57

Michael P. Devereux, Ben Lockwood, and Michela Redoano, «Do Countries Compete Over Corporate Tax Rates?» Journal of Public Economics, vol. 92(5), June 2008: 1210–1235. Применительно к развивающимся странам см. также: S. M. Ali Abbas and Alexander Klemm, with Sukhmani Bedi and Junhyung Park, «A Partial Race to the Bottom: Corporate Tax Developments in Emerging and Developing Economies», IMF Working Paper WP/12/28, Washington, DC, January 2012.

Вернуться

58

Dani Rodrik, «Is Global Equality the Enemy of National Equality?» HKS Working Paper, January 2017.

Вернуться

59

«„Mrs. May, We Are All Citizens of the World“, Says Philosopher», BBC News, October 29, 2016.

Вернуться

60

«Риск недобросовестного поведения» – распространенный перевод английского термина moral hazard, который обозначает изменение стимулов и поведения одной из сторон сделки после ее заключения. На страховом рынке проявляется как снижение усилий застрахованного участника, направленных на предотвращение потерь. Имеются и другие варианты перевода того же термина: «моральный риск», «оппортунистическое поведение», «постконтрактный оппортунизм», «риск безответственности» и т. п.– Прим. пер.

Вернуться

61

В 2010 и 2012 гг. Греция получила масштабную помощь, которая потребовалась в связи с неспособностью страны выплатить свои долги перед частными кредиторами. Конкретнее, Греция получила кредиты, которые предоставили, помимо упомянутого МВФ, Европейский центральный банк и правительства европейских стран.– Прим. пер.

Вернуться

62

Olivier Blanchard and Daniel Leigh, «Growth Forecast Errors and Fiscal Multipliers», IMF Working Paper, January 2013.

Вернуться

63

Olivier Blanchard, «Greece: Past Critiques and the Path Forward», IMF Blog, July 9, 2015, https://blog-imfdirect.imf.org/2015/07/09/greece-past-critiques-and-the-path-forward/.

Вернуться

64

Метаанализ в качестве первичного материала использует результаты научных работ, опубликованных ранее.– Прим. пер.

Вернуться

65

Jan Babecký and Nauro F. Campos, «Does Reform Work? An Econometric Survey of the Reform-Growth Puzzle», Journal of Comparative Economics, vol. 39(2), 2011: 140–158. На предмет более недавнего исследования с аналогичными результатами см.: Pasquale Marco Marrazzo and Alessio Terzi, «Wide-Reaching Structural Reforms and Growth: A Cross-Country Synthetic Control Approach», unpublished paper, Harvard, CID, April 2017.

Вернуться

66

Steven N. Durlauf, Paul A. Johnson, and Jonathan R. W. Temple, «Growth Econometrics», Working Paper no. 61, Vassar College Economics, October 2004, https://economics.vassar.edu/docs/working-papers/VCEWP61.pdf.

Вернуться

67

Zsolt Darvars, «Is Greece Destined to Grow?» Bruegel, June 15, 2015, http://bruegel.org/2015/06/is-greece-destined-to-grow/.

Вернуться

68

Ricardo Hausmann, Lant Pritchett, and Dani Rodrik, «Growth Accelerations», Journal of Economic Growth, vol. 10(4), 2005: 303–329.

Вернуться

69

В оригинале использовано ироническое именование license raj. Оно обозначает замысловатую систему лицензий, регулирующих положений и сопутствующей волокиты, связанную с созданием и текущей работой индийских коммерческих предприятий в период 1947–1990 гг.– Прим. пер.

Вернуться

70

Эта аргументация разработана в публикации Арвинда Субмараньяна и автора книги: Arvind Subramanian and Dani Rodrik, «From „Hindu Growth“ to Productivity Surge: The Mystery of the Indian Growth Transition», IMF Staff Papers, vol. 52(2), 2005. Остальная часть данного параграфа основана на этой статье.

Вернуться

71

Общепринятого перевода на русский язык этого термина Кейнса нет. В частности, его часто переводят как «жизнерадостность». Имеются и другие варианты: «животный азарт», «нерациональное поведение» и проч.– Прим. пер.

Вернуться

72

Любые отклонения от идеального состояния (совершенной конкуренции и т. д.), вследствие которых экономические агенты, максимизируя собственное благосостояние, не достигают общественного оптимума. Напротив, в идеальном состоянии (при совершенной конкуренции, в отсутствие искажающих налогов и т. д.) экономические агенты, максимизируя собственное благосостояние, достигают Парето-оптимума.– Прим. пер.

Вернуться

73

Термин «связывающие ограничения» используется в математической экономике при рассмотрении задач условной оптимизации. Устранение связывающего ограничения позволяет улучшить результат оптимизации. (Напротив, устранение не связывающего ограничения не меняет полученный результат.) – Прим. пер.

Вернуться

74

Ricardo Hausmann, Dani Rodrik, and Andrés Velasco, «Growth Diagnostics», in The Washington Consensus Reconsidered: Towards a New Global Governance, J. E. Stiglitz and N. Serra, eds., Oxford University Press, New York, 2008.

Вернуться

75

Theodore Pelagidis, «Why Internal Devaluation is Not Leading to Export-Led Growth in Greece», Brookings Online, September 12, 2014, http://www.brookings.edu/blogs/up-front/posts/2014/09/12-internal-devaluation-export-growth-greece-pelagidis.

Вернуться

76

Подписан в марте 2012 г. почти всеми странами ЕС (25 из 27 государств). В русскоязычных источниках используются названия «Договор о бюджетной стабильности», «Бюджетный пакт» и т. д.– Прим. пер.

Вернуться

77

«Pour l’économiste Thomas Piketty: Macron, c’est „l’Europe d’hier“», Le Point, February 20, 2017, http://www.lepoint.fr/pre-sidentielle/pour-l-economiste-thomas-piketty-macron-c-est-l-europe-d-hier‐19–02–2017–2105950_3121.php#section-commentaires.

Вернуться

78

«Emmanuel Macron proposes Nordic economic model for France», Financial Times, February 23, 2017, https://www.ft.com/content/3691a448-fa1d‐11e6–9516–2d969e0d3b65.

Вернуться

79

«Merkel rules out eased eurozone spending rules to help Macron», Financial Times, May 8, 2017, https://www.ft.com/content/2d3004a2–33ee‐11e7-bce4–9023f8c0fd2e.

Вернуться

80

«Macron calls for radical reform to save euro», Financial Times, September 24, 2015, https://www.ft.com/content/6d327720–62c5–11e5-a28b‐50226830d644.

Вернуться

81

Peter Foster, «Jean-Claude Juncker Faces Dissent Over EU’s „Five Pathways to Unity“ Survival Blueprint after Brexit», The Telegraph, March 1, 2017, http://www.telegraph.co.uk/news/2017/02/28/jean-claude-juncker-faces-dissent-eu-survival-blueprint/.

Вернуться

82

Dani Rodrik, «Unconditional Convergence in Manufacturing», Quarterly Journal of Economics, vol. 128(1), February 2013: 165–204.

Вернуться

83

Jaana Remes and Luis Rubio, «The Two Mexicos», Project Syndicate, April 1, 2014, https://www.project-syndicate.org/commentary/jaana-remes-and-luis-rubio-take-issue-with-flattering-headlines-heralding-a-new-emerging-market-success-story.

Вернуться

84

Dani Rodrik, «Premature Deindustrialization», Journal of Economic Growth, vol. 21, November 2015: 1–33.

Вернуться

85

James C. Scott, Two Cheers for Anarchism, Princeton University Press, Princeton, NJ, and Oxford, 2012: 91–92.

Вернуться

86

Dani Rodrik, «Institutions for High-Quality Growth: What They Are and How to Acquire Them», Studies in Comparative International Development, vol. 35(3), Fall 2000.

Вернуться

87

Поселково-волостные предприятия (township and village enterprises, TVE) – предприятия, созданные в сельских районах КНР. Играют важную роль в китайской экономике. Соответствующий китайский термин появился в официальных документах в середине 1980‐х гг. Существует представление, которое разделяет и Д. Родрик, о том, что эти предприятия находятся в коллективной собственности. Эта точка зрения оспаривается теми авторами, которые утверждают, что поселково-волостные предприятия включают в себя в том числе и частные предприятия. См., например: Яшэн Хуан, Капитализм по-китайски: государство и бизнес. Альпина Паблишерз, Москва, 2010.– Прим. пер.

Вернуться

88

Dani Rodrik, One Economics, Many Recipes, Princeton University Press, Princeton, NJ, 2007.

Вернуться

89

Доказательства того, что демократия приводит к повышению роста экономики, обычно считают слабыми. Однако веские доводы в пользу этого содержатся в работе Daron Acemoglu, Suresh Naidu, Pascual Restrepo, and James A. Robinson, «Democracy Does Cause Growth», NBER Working Paper No. 20004, March 2014.

Вернуться

90

Sharun Mukand and Dani Rodrik, «The Political Economy of Liberal Democracy», Harvard Kennedy School, March 2017, Figure 1.

Вернуться

91

Larry Diamond, «Facing Up to the Democratic Recession», Journal of Democracy, vol. 26(1), January 2015: 141–155.

Вернуться

92

Fareed Zakaria, «The Rise of Illiberal Democracy», Foreign Affairs, November/December 1997.

Вернуться

93

Mukand and Rodrik, «Political Economy of Liberal Democracy».

Вернуться

94

«Признаки самобытности» здесь означают принадлежность к той или иной этнической, религиозной, языковой общности.– Прим. пер.

Вернуться

95

См., например: Carles Boix, Democracy and Redistribution, Cambridge University Press, New York, 2003; Daron Acemoglu and James A. Robinson, «Foundations of Societal Inequality», Science, vol. 326(5953), 2009: 678–679; Ben W. Ansell and David J. Samuels, Inequality and Democratization: An Elite-Competition Approach, Cambridge University Press, 2014.

Вернуться

96

T. H. Marshall, «Citizenship and Social Class», in Jeff Manza and Michael Sauder, eds., Inequality and Society, W. W. Norton, New York, 2009; Т. Х. Маршалл, «Гражданство и социальный класс», в: Б. Г. Капустин, Гражданство и гражданское общество. Издательский дом ГУ – ВШЭ, Москва.

Вернуться

97

Richard J. Goldstone, «The South African Bill of Rights», Texas International Law Journal, vol. 32(3), Summer 1997.

Вернуться

98

Повторяющаяся игра – термин из теории игр, обозначающий повторяющуюся во времени схему взаимодействия игроков. В такой повторяющейся игре у игроков могут возникать стимулы к учету интересов друг друга. В частности, из-за опасения поставить себя в неблагоприятное положение в будущем, игрок может в настоящем воздерживаться от поведения, вредящего другим игрокам, но позволяющего ему самому извлечь краткосрочные выгоды.– Прим. пер.

Вернуться

99

Edmund Fawcett, Liberalism: The Life of an Idea, Princeton University Press, Princeton, NJ, and London, 2014, p. 144.

Вернуться

100

В русском языке наряду с характеристикой «консоциативная» используются варианты «сообщественная», «консоциальная», «консоциональная». Концепцию консоциативной демократии ввел политолог Аренд Лейпхарт в своей классификации форм демократии.– Прим. пер.

Вернуться

101

Gerhard Lehmbruch, «A Non-Competitive Pattern of Conflict Management in Liberal Democracies: The Case of Switzerland, Austria and Lebanon», International Political Science Association, Seventh World Congress, Brussels, September 18–23, 1967.

Вернуться

102

Персонаж фильма «Телесеть» (1976, реж. Сидни Люмет).– Прим. пер.

Вернуться

103

Система взаимного обмена между политиками (патронами) и соответствующими клиентами, в обмен на политическую поддержку получающими от патрона материальные блага.– Прим. пер.

Вернуться

104

Report on Tunisia, Freedom House, 2011, https://freedomhouse.org/report/freedom-world/2011/tunisia.

Вернуться

105

«Экономическая мобилизация» означает здесь перестройку экономики, нацеленную на максимально эффективное использование ресурсов.– Прим. пер.

Вернуться

106

Samuel P. Huntington, Political Order in Changing Societies, Yale University Press, New Haven, CT, 1968, p. 5; Сэмюэл Хантингтон, Политический порядок в меняющихся обществах. Прогресс-Традиция, Москва, 2004, с. 25.

Вернуться

107

Lehmbruch, «Non-Competitive Pattern».

Вернуться

108

Paul Collier, Wars, Guns and Votes, HarperCollins, New York, 2009, chapter 9.

Вернуться

109

Такова тема еще одной моей книги: Economics Rules: The Rights and Wrongs of the Dismal Science, W. W. Norton, New York, 2015; Дэни Родрик, Экономика решает: сила и слабость «мрачной науки». Издательство Института Гайдара, Москва, 2016.

Вернуться

110

Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy, W. W. Norton, New York, 2011; Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики. Издательство Института Гайдара, Москва, 2014.

Вернуться

111

Peter A. Petri and Michael G. Plummer, «The Economic Effects of the Trans-Pacific Partnership: New Estimates», PIIE Working Paper 16–2, January 2016.

Вернуться

112

Конференция ООН по торговле и развитию, орган Генеральной Ассамблеи ООН, задача которого – ускорение торгового и экономического развития, в особенности развивающихся стран.– Прим. пер.

Вернуться

113

Jeronim Capaldo and Alex Izurieta, with Jomo Kwame Sundaram, «Trading Down: Unemployment, Inequality and Other Risks of the Trans-Pacific Partnership Agreement», Global Development and Environment Institute Working Paper no. 16–01, Tufts University, Medford, MA, January 2016.

Вернуться

114

Market Access and Sectoral Issues, in Assessing the Trans-Pacific Partnership, PIIE Briefing 16–1, vol. 1, February 2016: 3.

Вернуться

115

David H. Autor, David Dorn, and Gordon H. Hanson, «The China Shock: Learning from Labor-Market Adjustment to Large Changes in Trade», Annual Review of Economics, vol. 8, 2016: 205–240.

Вернуться

116

См. реакцию на комментарии Стива Рэттнера в стенах Петерсоновского института (Peterson Institute): Steven Rattner «What’s Our Duty to the People Globalization Leaves Behind?» New York Times, Opinion Pages, January 26, 2016, https://www.nytimes.com/2016/01/26/opinion/whats-our-duty-to-the-people-globalization-leaves-behind.html?_r=2.

Вернуться

117

Экстерналия, или внешний эффект,– благоприятное или неблагоприятное воздействие поведения одних игроков рынка на других, не опосредованное рыночным механизмом. При наличии механизмов компенсации воздействия экстерналии говорят, что она интернализирована.– Прим. пер.

Вернуться

118

Термин обозначает, в частности, практику, при которой законодатели включаются в своеобразный торг, голосуя за или против того или иного законопроекта в обмен на ответные услуги подобного рода.– Прим. пер.

Вернуться

119

Fabrice Defever and Alejandro Riaño, «China’s Pure Exporter Subsidies», Centre for Economic Performance Discussion Paper No. 1182, London School of Economics and Political Science, December 2012.

Вернуться

120

Первоначальная публикация: Carmen M. Reinhart and Kenneth S. Rogoff, «Growth in the Time of Debt», NBER Working Paper No. 15639, January 2010.

Вернуться

121

Thomas Herndon, Michael Ash, and Robert Pollin, «Does High Public Debt Consistently Stifle Economic Growth? A Critique of Reinhart and Rogoff», Cambridge Journal of Economics, vol. 38(2), 2014: 257–279.

Вернуться

122

Так именуют сторонников жестких мер борьбы с бюджетным дефицитом.– Прим. пер.

Вернуться

123

Alberto F. Alesina and Silvia Ardagna, «Large Changes in Fiscal Policy: Taxes Versus Spending», NBER Working Paper No. 15438, October 2009.

Вернуться

124

Пол Кругман – давний и неизменный критик школы жесткой экономии. См. его обсуждение работы Алесины и Ардальи: Paul Krugman, «Night of the Living Alesina», New York Times, Opinion Pages, March 13, 2013, https://krugman.blogs.nytimes.com/2013/03/13/night-of-the-living-alesina/.

Вернуться

125

Justin Wolfers, «What Debate? Economists Agree the Stimulus Lifted the Economy», New York Times, July 29, 2014, https://www.nytimes.com/2014/07/30/upshot/what-debate-economists-agree-the-stimulus-lifted-the-economy.html?r=0.

Вернуться

126

Greg Mankiw, «News Flash: Economists Agree», Greg Mankiw’s Blog, February 14, 2009, http://gregmankiw.blogspot.com/2009/02/news-flash-economists-agree.html.

Вернуться

127

Речь идет о том, что однажды Дуайт Эйзенхауэр будто бы устал выслушивать от экономистов бесконечные «с одной стороны» и «с другой стороны» («on the one hand… on the other») и высказался упомянутым выше образом. По другой версии событий, речь идет о Гарри Трумэне, см.: https://www.economist.com/business/2003/11/13/the-one-handed-economist.– Прим. пер.

Вернуться

128

Второе наилучшее решение (second-best) – решение задачи оптимизации по Парето, возникающее при невозможности в силу наличия некоторого ограничения выполнить одно из условий Парето-оптимума. В этой ситуации все остальные условия Парето-оптимума, вообще говоря, перестают быть необходимыми. Возникающий в итоге Парето-оптимум именуют вторым наилучшим решением. Аналогичным образом можно рассматривать третье наилучшее решение (см. ниже) и т. д.– Прим. пер.

Вернуться

129

Dani Rodrik, One Economics, Many Recipes: Globalization, Institutions, and Economic Growth, Princeton University Press, Princeton, NJ, and New York, 2007.

Вернуться

130

Dani Rodrik, «Diagnostics Before Prescription», Journal of Economic Perspectives, vol. 24(3), Summer 2010: 33–44.

Вернуться

131

В научном мире это выражение используется, когда речь идет об изъянах в аргументации: недоказанных утверждениях, пропущенных рассуждениях, использовании нестрогих доводов.– Прим. пер.

Вернуться

132

Kaushik Basu, «Two Policy Prescription for the Global Crisis», Project Syndicate, April 23, 2013, https://www.project-syndicate.org/commentary/lessons-from-the-world-bank-imf-spring-meetings-by-kaushik-basu.

Вернуться

133

Paul Krugman, «How Did Economists Get It So Wrong?» New York Times, September 2, 2009, http://www.nytimes.com/2009/09/06/magazine/06Economic-t.html.

Вернуться

134

Paul Romer, «My Paper „Mathiness in the Theory of Economic Growth“», May 15, 2015, https://paulromer.net/mathiness/.

Вернуться

135

Carol Tavris, «How Homo Economicus Went Extinct», Wall Street Journal, May 15, 2015, https://www.wsj.com/articles/how-homo-economicus-went-extinct‐1431721255.

Вернуться

136

Luigi Zingales, «Does Finance Benefit Society?» Journal of Finance, vol. 70(4), 2015: 1327–1363.

Вернуться

137

Jorge Luis Borges, «On Exactitude in Science, A Universal History of Infamy», 1946.

Вернуться

138

Rob Wile, «The Greatest Graduation Speech Ever Given Is This Bullet-Point List of 12 Economic Concepts», Business Insider, April 17, 2014, http://www.businessinsider.com/thomas-sargent-shortest-graduation-speech‐2014–4.

Вернуться

139

Jonathan D. Ostry, Andrew Berg, and Charalambos G. Tsangarides, «Redistribution, Inequality, and Growth», International Monetary Fund Discussion Note, February 2014.

Вернуться

140

Nora Lustig, Luis F. Lopez-Calva, and Eduardo Ortiz-Juarez, «Deconstructing the Decline in Inequality in Latin America», Tulane Economics Working Paper Series, Working Paper 1314, April 2013.

Вернуться

141

James Manyika, et al., Digital America: A Tale of the Haves and Have-Mores, McKinsey Global Institute Report, December 2015.

Вернуться

142

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living since the Civil War, Princeton University Press, Princeton, NJ, 2016. Acemoglu and James A. Robinson, Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty, Crown, New York, 2012; Дарон Асе-моглу и Джеймс Робинсон, Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. АСТ, Москва, 2016.

Вернуться

143

Tyler Cowen, «Economic Development in an „Average is Over“ World», Working Paper, April 8, 2016.

Вернуться

144

Margaret McMillan, Dani Rodrik, and Íñigo Verduzco-Gallo, «Globalization, Structural Change, and Productivity Growth, with an Update on Africa», World Development, vol. 63, 2014: 11–32.

Вернуться

145

Dietrich Vollrath, «More on Decomposing US Productivity Growth», Blog, May 11, 2016, https://growthecon.com/blog/More-Decomp/.

Вернуться

146

Ricardo Hausmann, Dani Rodrik, and Andres Velasco, «Growth Diagnostics», in The Washington Consensus Reconsidered: Towards a New Global Governance, J. Stiglitz and N. Serra, eds., Oxford University Press, New York, 2008.

Вернуться

147

Isaiah Berlin, The Hedgehog and the Fox: An Essay on Tolstoy’s View of History, Weidenfeld & Nicolson, London, 1953; Исайя Берлин, «Еж и лиса», в: Исайя Берлин, История свободы. Россия. Новое литературное обозрение, Москва, 2001.

Вернуться

148

Daniel Drezner, The Ideas Industry, Oxford University Press, New York, 2017.

Вернуться

149

George J. Stigler, «The Theory of Economic Regulation», Bell Journal of Economics and Management Science, vol. 2(1), Spring 1971: 3–21; Джордж Стиглер, «Теория экономического регулирования», в: Джордж Стиглер, Гражданин и государство. Эссе о регулировании. Издательство Института Гайдара, Москва 2017; Sam Peltzman, «Toward a More General Theory of Regulation», Journal of Law and Economics, vol. 19(2), 1976: 211–240; Jean-Jacques Laffont and Jean Tirole «The Politics of Government Decision Making: A Theory of Regulatory Capture», Quarterly Journal of Economics, vol. 106, 1991: 1089–1127.

Вернуться

150

Anne O. Krueger, «The Political Economy of the Rent-Seeking Society», American Economic Review, vol. 64(3), June 1974: 291–303; Gene Grossman and Elhanan Helpman, «Protection for Sale», American Economic Review, vol. 84(4), 1994: 833; Dani Rodrik, «The Political Economy of Trade Policy», in Handbook of International Economics, G. Grossman and K. Rogoff, eds., Amsterdam, North-Holland, 1995.

Вернуться

151

Robert H. Bates, Markets and States in Tropical Africa, University of California Press, Berkley, CA, 1981; Daron Acemoglu and James A. Robinson, «Economic Backwardness in Political Perspective», American Political Science Review, vol. 100(1), 2006: 115–131; Daron Acemoglu and James A. Robinson, Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty, Crown, New York, 2012; Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон, Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и  нищеты. АСТ, Москва, 2016.

Вернуться

152

Charles W. Calomiris and Stephen H. Haber, Fragile by Design: The Political Origins of Banking Crises and Scarce Credit, Princeton University Press, Princeton, NJ, 2014; Чарльз Каломирис и Стивен Хабер, Непрочные по конструкции: политические причины банковских кризисов и дефицита кредитов. Издательство Института Гайдара, 2017; Simon Johnson and James Kwak, 13 Bankers: The Wall Street Takeover and the Next Financial Meltdown, Pantheon Books, New York, 2012; Cаймон Джонсон и Джеймс Квак, 13 банков, которые правят миром. Карьера Пресс, Москва, 2013; Luigi Zingales, «Presidential Address: Does Finance Benefit Society?» Journal of Finance, vol. 70(4), August 2015: 1327–1363.

Вернуться

153

Мейн-стрит – общее именование главной торговой улицы в небольших населенных пунктах США и других англоязычных стран (которая зачастую и фактически носит такое название). Интересы Уолл-стрит (которая используется как образное обозначение крупных компаний, финансовой элиты и т. п.) и Мейн-стрит (которая используется как образное обозначение широких слоев населения, экономики в целом и т. п.), как правило, противопоставляют друг другу.– Прим. пер.

Вернуться

154

Grossman and Elhanan Helpman, «Protection for Sale», American Economic Review, vol. 84(4), 1994.

Вернуться

155

Mancur Olson, «Dictatorship, Democracy, and Development», American Political Science Review, vol. 87(3), September 1993: 567–576; Мансур Олсон, «Диктатура, демократия и развитие», Экономическая политика. 2010. № 1: 167–183; Daron Acemoglu and James A. Robinson, «Economic Backwardness in Political Perspective».

Вернуться

156

Jon Elster, «Rational Choice History: A Case of Excessive Ambition», American Political Science Review, vol. 94(3), 2000: 685–695.

Вернуться

157

Scott Atran and Jeremy Ginges, «Religious and Sacred Imperatives in Human Conflict», Science, vol. 336, 2012: 855.

Вернуться

158

Amartya Sen, Identity and Violence: The Illusion of Destiny, W. W. Norton, New York, 2007.

Вернуться

159

См.: Alexander Wendt, Social Theory of International Politics, Cambridge University Press, 1999; John Gerard Ruggie, «What Makes the World Hang Together? Neo-Utilitarianism and the Social Constructivist Challenge», International Organization, vol. 52(4), October 1, 1998: 855–885; Mark Blyth, Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century, Cambridge University Press, 2002; Colin Hay, «Ideas and the Construction of Interests», in Ideas and Politics in Social Science Research, D. Béland and R. H. Cox, eds., Oxford University Press, 2011.

Вернуться

160

Daniel Béland and Robert Henry Cox, Ideas and Politics in Social science Research, 10.

Вернуться

161

Robert Howse, «Thucydides and Just War: How to Begin to Read Walzer’s Just and Unjust Wars», European Journal of International Law, vol. 24, 2013; Jack L. Goldsmith and Eric A. Posner, The Limits of International Law, Oxford University Press, Oxford and New York, 2005.

Вернуться

162

Alberto Alesina and Howard Rosenthal, Partisan Politics, Divided Government, and the Economy, Cambridge University Press, 1995.

Вернуться

163

См., например: Alberto Alesina, Guido Cozzi, and Noemi Mantovan, «The Evolution of Ideology, Fairness and Redistribution», Economic Journal, vol. 122(565), 2012: 1244–1261; Stefano Della Vi-gna and Ethan Kaplan, «The Fox News Effect: Media Bias and Voting», Quarterly Journal of Economics, vol. 122(3), 2007: 1187–1234; David Yanagizawa-Drott, «Propaganda and Conflict: Theory and Evidence from the Rwandan Genocide», Quarterly Journal of Economics, vol. 129(4), November 2014.

Вернуться

164

George Akerlof and Rachel Kranton, «Economics and Identity», Quarterly Journal of Economics, vol. 115(3), 2000: 715–753; George Akerlof and Rachel Kranton, «Identity and the Economics of Organizations», Journal of Economic Perspectives, vol. 19(1), 2005: 9–32.

Вернуться

165

Martin Gilens and Benjamin I. Page, «Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups, and Average Citizens», Perspective on Politics, vol. 12(3), September 2014: 564–581.

Вернуться

166

Выражение «опиум народа» (das Opium des Volkes) использовано К. Марксом в его работе «К критике гегелевской философии права». Распространенный вариант цитирования – «опиум для народа» – неточен.– Прим. пер.

Вернуться

167

Мастерское описание мира мысленных представлений бедных белых консерваторов в Луизиане см. в: Arlie Russell Hochschild, Strangers in Their Own Land: Anger and Mourning on the American Right, New Press, New York, 2016.

Вернуться

168

Pratap Bhanu Mehta and Michael Walton, «India’s Political Settlement and Development Path», unpublished paper, 2012: 17–18.

Вернуться

169

См.: Theodore W. Schultz, Transforming Traditional Agriculture, Yale University Press, New Haven, CT, 1964; Anne O. Krueger, «Trade Policy and Economic Development: How We Learn», American Economic Review, vol. 87(1), March 1997: 1–22.

Вернуться

170

Этот пример предоставили Авинаш Диксит и Йёрген Вейбулль, которые показали, что даже при наличии рациональной байесовской актуализации (updating) общий для всех сигнал может увеличивать расхождение апостериорных представлений (усиливать поляризацию), в случае когда априорные представления различаются. См.: Dixit and Weibull, «Political Polarization», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States, vol. 104(18), 2007: United States 7353.

Вернуться

171

Дарон Асемоглу и соавторы показали, что различия представлений не исчезают даже асимптотически в том случае, когда имеется расхождение относительно интерпретации (то есть информативности) полученных сигналов. См.: Daron Acemoglu, Victor Chernozhukov, and Muhamet Yildiz, «Fragility of Asymptotic Agreement under Bayesian Learning», unpublished paper, February 2009.

Вернуться

172

См., например: Arthur T. Denzau and Douglass C. North, «Shared Mental Models: Ideologies and Institutions». Kyklos, vol. 47(1), 1994: 3–31; Mark Blyth, «Ideas, Uncertainty, and Evolution», in Ideas and Politics in Social science Research, D. Béland and R. H. Cox, eds., Oxford University Press, New York, 2010.

Вернуться

173

Rohini Pande, «Can Informed Voters Enforce Better Governance? Experiments in Low-Income Democracies», Annual Review of Economics, vol. 3, September 2011: 215–237.

Вернуться

174

Johnson and Kwak, 13 Bankers; Джонсон и Квак, 13 банков, которые правят миром.

Вернуться

175

Calomiris and Haber, Fragile by Design; Каломирис и Стивен Хабер, Непрочные по конструкции.

Вернуться

176

Рассказ The Rich Boy. Переводился на русский неоднократно под названиями «Молодой богач», «Богатый парень», «Богатый мальчик».– Прим. пер.

Вернуться

177

Mark S. Mizruchi, The Fracturing of the American Corporate Elite, Harvard University Press, Cambridge, MA, 2013.

Вернуться

178

James Surowiecki, «Moaning Moguls», The New Yorker, July 7, 2014, http://www.newyorker.com/magazine/2014/07/07/moaning-moguls.

Вернуться

179

«Вознаграждение за успех» (carried interest) в отрасли прямых инвестиций (private equity) означает долю прибыли (обычно около 20%), которую получает управляющая компания в качестве вознаграждения за успешную работу. Может также именоваться «платой за успех» и т. д.– Прим. пер.

Вернуться

180

На предмет полноценного обсуждения того, как экономические идеи способны направлять политический процесс, см.: Edward López and Wayne Leighton, Madmen, Intellectuals, and Academic Scribblers: The Economic Engine of Political Change, Stanford University Press, Stanford, CA, 2012.

Вернуться

181

Третье наилучшее решение возникает при невозможности, ввиду каких-либо причин, достичь второго наилучшего решения.– Прим. пер.

Вернуться

182

Dani Rodrik, «The Political Economy of Trade Policy», in Handbook of International Economics, G. Grossman and K. Rogoff, eds., vol. 3, Amsterdam, North-Holland, 1995.

Вернуться

183

Daron Acemoglu and James A. Robinson, «Economic Backwardness in Political Perspective», American Political Science Review, vol. 100(1), 2006: 115–131. See also Daron Acemoglu, «Why Not a Political Coase Theorem? Social Conflict, Commitment, and Politics», Journal of Comparative Economics, vol. 31(4), 2003: 620–652.

Вернуться

184

Raquel Fernandez and Dani Rodrik, «Resistance to Reform: Status Quo Bias in the Presence of Individual-Specific Uncertainty», American Economic Review, vol. 81(5), December 1991.

Вернуться

185

Крупные дворяне-землевладельцы в Пруссии.– Прим. пер.

Вернуться

186

Acemoglu and Robinson, «Economic Backwardness», 126–128.

Вернуться

187

Lawrence J. Lau, Yingyi Qian, and Gerard Roland, «Reform Without Losers: An Interpretation of China’s Dual-Track Approach to Transition», Journal of Political Economy, vol. 108(1), 2000: 120–143.

Вернуться

188

Цит. по: Robert P. Inman and Daniel L. Rubinfeld, «Federal Institutions and the Democratic Transition: Learning from South Africa», Journal of Law, Economics, & Organization, vol. 28(4), 2011: 784.

Вернуться

189

Inman and Rubinfeld, «Federal Institutions and the Democratic Transition».

Вернуться

190

Dani Rodrik, «The Rush to Free Trade in the Developing World: Why So Late? Why Now? Will It Last?» in Voting for Reform: Democracy, Political Liberalization, and Economic Adjustment, S. Haggard and S. Webb, eds., Oxford University Press, New York, 1994.

Вернуться

191

Программа помощи работникам и компаниям отраслей, которые страдают от конкуренции с импортом.– Прим. пер.

Вернуться

192

Речь идет о структурах защиты трудовых прав, которые включают как традиционные профсоюзы, так и альтернативные структуры защиты интересов наемных работников.– Прим. пер.

Вернуться

193

I. M. Destler, American Trade Politics, 4th ed., Peterson Institute, Washington, DC, 2005.

Вернуться

194

Wayne Leighton and Edward López, Madmen, Intellectuals, and Academic Scribblers: The Economic Engine of Political Change, Stanford University Press, Stanford, CA, 2013, p. 147.

Вернуться

195

Схема социальной поддержки, при которой получение денежных трансфертов зависит от соблюдения определенных условий.– Прим. пер.

Вернуться

196

Компания, предоставлявшая консалтинговые услуги крупным корпорациям и правительствам, впоследствии приобретенная компанией Deloitte.– Прим. пер.

Вернуться

197

Michael Walzer, «The Problem of Dirty Hands», Philosophy & Public Affairs, vol. 2(2), Winter 1973: 174.

Вернуться

198

В данном случае говорится о том, что они составляют характерное свойство конкретных личностей.– Прим. пер.

Вернуться

199

Paul S. Segerstrom, T. C. A. Anant, and Elias Dinopoulos, «A Schumpeterian Model of the Product Life», American Economic Review, vol. 80(5), December 1990: 1077–1091; Philippe Aghion and Peter Howitt, Endogenous Growth Theory, MIT Press, Cambridge, MA, 1998.

Вернуться

200

Daron Acemoglu and James A. Robinson, «Economics versus Politics: Pitfalls of Policy Advice», NBER Working Paper 18921, March 2013.

Вернуться

201

Leighton and López, Madmen.

Вернуться

202

Leighton and López, Madmen: 134.

Вернуться

203

Leighton and López, Madmen: 178.

Вернуться

204

Jesper B. Sørensen and Toby E. Stuart, «Aging, Obsolescence, and Organizational Innovation», Administrative Science Quarterly, vol. 45(1), March 2000: 81–112.

Вернуться

205

Richard R. Nelson and Sidney G. Winter, «Evolutionary Theorizing in Economics», Journal of Economic Perspectives, vol. 16(2), Spring 2002: 23–46.

Вернуться

206

Leighton and López, Madmen: 155–56.

Вернуться

207

James Leitzel, The Political Economy of Rule Evasion and Policy Reform, Routledge, London and New York, 2003.

Вернуться

208

Leitzel, Political Economy of Rule Evasion: 23.

Вернуться

209

Mark Blyth, «Powering, Puzzling, or Presuading? The Mechanisms of Building Institutional Orders», International Studies Quarterly, vol. 51, 2007: 762.

Вернуться

210

Franklin D. Roosevelt, «Address at Oglethorpe University», May 22, 1932.

Вернуться

211

Kurt Weyland, «Toward a New Theory of Institutional Change», World Politics, vol. 60(2), 2008: 281–314.

Вернуться

212

Paul J. DiMaggio and Walter W. Powell, «The Iron Cage Revisited: Institutional Isomorphism and Collective Rationality in Organizational Fields», American Sociological Review, vol. 48(2), 1983: 147–160.

Вернуться

213

Matt Andrews, The Limits of Institutional Reform in Development, Cambridge University Press, 2013.

Вернуться

214

Sharun Mukand and Dani Rodrik, «In Search of the Holy Grail: Policy Convergence, Experimentation, and Economic Performance», American Economic Review, vol. 95(1), March 2005: 374–383.

Вернуться

215

Acemoglu and Robinson, «Economics vs. Politics».

Вернуться

216

Acemoglu and Robinson, «Economics vs. Politics»: 174.

Вернуться

217

Nouriel Roubini, «Globalization’s Political Fault Lines», Project Syndicate, July 4, 2016, https://www.project-syndicate.org/commentary/globalization-political-fault-lines-by-nouriel-roubini‐2016–07?barrier=accessreg.

Вернуться

218

Harold James, «Rethinking Labor Mobility», Project Syndicate, January 3, 2017, https://www.project-syndicate.org/commentary/displaced-workers-globalization-mobility-by-harold-james‐2017–01?barrier=accessreg.

Вернуться

219

Dani Rodrik, «Why Do More Open Economies Have Bigger Governments?» Journal of Political Economy, vol. 106(5), October 1998: 997–1032.

Вернуться

220

Stefanie Walter, «Globalization and the Welfare State: Testing the Microfoundations of the Compensation Hypothesis», International Studies Quarterly, vol. 54(2), June 2010: 403–426.

Вернуться

221

Lawrence Mishel, «Tired of Economists’ Misdirection on Trade», Economic Policy Institute, April 26, 2016, http://www.epi.org/blog/tired-of-economists-misdirection-on-globalization/.

Вернуться

222

Kenneth F. Scheve and Matthew J. Slaughter, «A New Deal for Globalization», Foreign Affairs, July/August 2007: 35.

Вернуться

223

Подразумевается голосование за или против, при котором не обсуждаются всевозможные процедурные вопросы.– Прим. пер.

Вернуться

224

Практика ограничения роста бюджетных расходов и трансфертов в рамках прогнозных доходов бюджета.– Прим. пер.

Вернуться

225

Речь идет, в частности, о валютных интервенциях и вообще об операциях на открытых рынках, а также о других мерах воздействия на денежно-кредитные рынки.– Прим. пер.

Вернуться

226

Практика использования в своих целях различий регуляторных норм в разных странах мира.– Прим. пер.

Вернуться

227

Механизм следующий: торговая либерализация увеличивает общемировое предложение товаров данной страны. За счет этого снижается их мировая цена. Страны, экспортирующие аналогичные товары, далее испытывают неблагоприятный внешнеторговый шок.

Вернуться

228

Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy, W. W. Norton, New York, 2011; Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики. Издательство Института Гайдара, Москва, 2014.

Вернуться

229

Указанный крайний срок истек в конце 2016 г. И США, и ЕС отказались объявить Китай «рыночной экономикой».

Вернуться

230

См., например, недавний пример: Stanley Reed and Keith Bradsher, «China’s Steel Makers Undercut Rivals as Trade Debate Intensifies», New York Times, May 3, 2016, https://mobile.nytimes.com/2016/05/04/business/international/chinas-steel-makers-undercut-rivals-as-economy-slows.html?referer=https://t.co/uUtRw9xuEt.

Вернуться

231

Речь идет о технических нововведениях, изменяющих спрос на квалифицированный труд (говоря конкретнее, повышающих его).– Прим. пер.

Вернуться

232

Здесь: строгие приверженцы определенных подходов к торговле.– Прим. пер.

Вернуться

233

Gary Shteyngart, Super Sad True Love Story: A Novel, Random House, New York, 2011; Гари Штейнгарт, Супергрустная история настоящей любви. Эксмо, Москва, 2012.

Вернуться

234

Лигой Плюща именуются расположенные на северо-востоке США восемь престижных университетов (из числа старейших в Америке).– Прим. пер.

Вернуться

235

Gaaitzen de Vries, Marcel Timmer, and Klaas de Vries, «Structural Transformation in Africa: Static Gains, Dynamic Losses», University of Groningen Growth and Development Centre, GGDC Research Memorandum 136, http://www.ggdc.net/publications/memorandum/gd136.pdf. См. также: Xinshen Diao, Margaret McMillan, and Dani Rodrik, «The Recent Growth Boom in Developing Economies: A Structural-Change Perspective», Harvard University, unpublished paper, January 2017.

Вернуться

236

Отсылка к басне Эзопа «Черепаха и Заяц», в которой рассказывается о том, как эти животные поспорили, кто из них быстрее. Черепаха двигалась медленно, и Заяц, увидев это, решил вздремнуть. Пока он спал, целеустремленная Черепаха первой добралась до финиша.– Прим. пер.

Вернуться

237

Jim O’Neill, «The World Needs Better Economic BRICs», Global Economic Paper Series, November 30, 2001.

Вернуться

238

«Statement by BRICS Leaders on the Establishment of the BRICS-Led Development Bank», Durban, South Africa, March 27, 2013.

Вернуться

239

Принцип регулирования отношений между государствами, включая торгово-экономические, на основе многосторонних соглашений.– Прим. пер.

Вернуться

240

С точки зрения капитального фундаментализма, наилучший способ содействия экономическому росту – увеличение инвестиций.– Прим. пер.

Вернуться

241

«Arvind Subramanian on what is holding back investments in India», Rediff Business, October 1, 2015, http://www.rediff.com/business/report/arvind-subramanian-on-what-is-holding-back-investments-in-india /20151001.htm.

Вернуться

242

Andrew M. Warner, «Public investment as an Engine of Growth», International Monetary Fund Working Paper, August 2014, https://www.imf.org/external/pubs/ft/wp/2014/wp14148.pdf.

Вернуться

243

Girish Bahal, Mehdi Raissi, and Volodymyr Tulin, «Crowding-Out or Crowding-In? Public and Private Investment in India», International Monetary Fund Working Paper, December 2015, https://www.imf.org/external/pubs/ft/wp/2015/wp15264.pdf.

Вернуться

244

Период экономического спада конца 2000‐х и начала 2010‐х гг.– Прим. пер.

Вернуться

245

См.: Stephen S. Cohen and J. Bradford DeLong, Concrete Economics: The Hamilton Approach to Economic Growth and Policy, Harvard Business Review Press, Boston, MA, 2016; Michael Lind, Land of Promise: An Economic History of the United States, HarperCollins, New York, 2012.

Вернуться

246

Josh Lerner, The Boulevard of Broken Dreams, Princeton University Press, Princeton and Oxford, 2009.

Вернуться

247

National Research Council, Energy Research at DOE: Was It Worth It? Energy Efficiency and Fossil Energy Research 1978 to 2000, Committee on Benefits of DOE R&D on Energy Efficiency and Fossil Energy, Board on Energy and Environmental Systems, Division on Engineering and Physical Sciences, 2001, http://www.nap.edu/catalog/10165.html.

Вернуться

248

Small Business Innovation Research, Инновационные исследования в малом бизнесе.– Прим. пер.

Вернуться

249

Fred Block and Matthew R. Keller, «Where Do Innovations Come From? Transformations in the U. S. Economy, 1970–2006», in Knowledge Governance: Reasserting the Public Interest, L. Burlamaqui, A. C. Castro, and R. Kattel, eds., Anthem Press, 2011.

Вернуться

250

Fred Block and Matthew R. Keller, State of Innovation: The U. S. Government’s Role in Technology Development, Paradigm Publishers, New York, 2011.

Вернуться

251

Автор здесь подразумевает, в силу предполагаемого негативного воздействия на климат, экономическую обоснованность компенсирующих выплат за выбросы в атмосферу двуокиси углерода, важнейшего представителя парниковых газов. Отсутствие или недостаточность таких выплат, наряду с другими факторами, позволяет ему говорить о неверных ценах и т. п.– Прим. пер.

Вернуться

252

National Research Council, Energy Research at DOE.

Вернуться

253

Mariana Mazzucato, The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths, Public Affairs Press, New York, 2015.

Вернуться

254

См.: Fareed Zakaria, «The Rise of Illiberal Democracy», Foreign Affairs, November/December 1997; Фарид Закария, «Возникновение нелиберальных демократий», Логос. 2004. № 2(42): 55–70; Steven Levitsky and Lucan A. Way, Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes After the Cold War, Cambridge University Press, Cambridge and New York, 2010.

Вернуться

255

Dani Rodrik, Has Globalization Gone Too Far? Institute for International Economics, Washington, DC, 1997.

Вернуться

256

Rawi Abdelal, «Writing the Rules of Global Finance: France, Europe, and Capital Liberalization», Review of International Political Economy, vol. 13(1), February 2006: 1–27.

Вернуться

257

Anat Admati and Martin Hellwig, The Bankers’ New Clothes: What’s Wrong with Banking and What to Do about It, Princeton University Press, Princeton and Oxford, 2013; Simon Johnson and James Kwak, White House Burning: The Founding Fathers, Our National Debt, and Why It Matters to You, Vintage Books, New York, 2012; Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, Harvard University Press, Cambridge, MA, 2014; Томас Пикетти, Капитал в XXI веке, Ad Marginem, Москва, 2015; Anthony B. Atkinson, Inequality: What Can be Done? Harvard University Press, Cambridge, MA, 2015; Энтони Аткинсон, Неравенство: как с ним быть? Издательский дом «Дело» РАНХиГС, Москва, 2018; Mariana Mazzucato, The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths, Public Affairs Press, New York, 2015; Ha-Joon Chang, Economics: The User’s Guide, Penguin, London, 2014; J. Bradford DeLong and Lawrence H. Summers, «Fiscal Policy in a Depressed Economy», Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2012; Jeffrey D. Sachs, Building the New American Economy: Smart, Fair, and Sustainable, Columbia University Press, New York, 2017; José Antonio Ocampo, Development Cooperation in Times of Crisis, Columbia University Press, New York, 2012; Joseph E. Stiglitz, The Stiglitz Report: Reforming the International Monetary and Financial Systems in the Wake of the Global Crisis, New Press, New York, 2010.

Вернуться

258

Jeffry Frieden, «Will Global Capitalism Fail Again?» Bruegel Essay and Lecture Series, Brussels, n. d. http://scholar.harvard.edu/files/jfrieden/files/GlobalCapFallAgainWebversion.pdf?m=1360041998.

Вернуться

259

Anthony B. Atkinson, Inequality; Энтони Аткинсон, Неравенство.

Вернуться