Annotation

На этот раз мэтр польского фэнтези обращается к юности Геральта, когда тот лишь начинал свой путь ведьмака и сталкивался со множеством испытаний. С двумя руническими мечами за спиной он охотится на чудовищ, спасает невинных девушек и приходит на помощь несчастным влюблённым. Везде и всюду он пытается следовать неписаному кодексу, усвоенному от своих учителей и наставников. Но, как это часто бывает, жизнь щедра на разочарования – юношеский идеализм то и дело разбивается о суровую действительность. Сага продолжается. Ведь история не знает конца...

- Общая информация

- Цитаты

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

- Глава двадцатая

- Глава двадцать первая

- Глава двадцать вторая

- Глава двадцать третья

Ведьмак. Перекресток воронов (Анджей Сапковский)

Общая информация

Оригинальное название: "Rozdroże kruków", Andrzej Sapkowski

Перевёл на русский: Александр Свистунов, 2024 год

Другие мои переводы и актуальные новости ищи в моём телеграм-канале @lacewars

Аннотация:

На этот раз мэтр польского фэнтези обращается к юности Геральта, когда тот лишь начинал свой путь ведьмака и сталкивался со множеством испытаний. С двумя руническими мечами за спиной он охотится на чудовищ, спасает невинных девушек и приходит на помощь несчастным влюблённым. Везде и всюду он пытается следовать неписаному кодексу, усвоенному от своих учителей и наставников. Но, как это часто бывает, жизнь щедра на разочарования – юношеский идеализм то и дело разбивается о суровую действительность. Сага продолжается. Ведь история не знает конца...

Цитаты

Воет ветер зловещий, тьма сгустилась над лесом

И во мраке средь древ затаилися бесы

Зло крадется во мгле, время кликать подмогу

Ну, где ты, ведьмак, нам осталось немного!

Только эхо ответит последнему крику

Растворится в ночи – и вновь станет тихо

С берёз алый цвет языком слижет мрак

И взывали напрасно – не явился ведьмак

Анонимная баллада, ок. 1150 года от Возрождения

Не вспоминай грехов моей молодости и преступлений моих.

Псалом 25:7

Глава первая

Каэдвен — страна, зажатая между Драконьими горами на севере, Синими горами на востоке и непроходимыми пущами на западе. Там правят наследные короли из рода Топпов. Изначальная столица находилась в древнем Бан Арде, но этот город в 1130 году от Возрождения король Дагрид отдал под школу чародеям, а столицу перенёс в Ард Каррайг, что лежит в самом сердце страны.

Прочие важные города Каэдвена — это Бан Феарг, Даэвон, Бан Филлим и Бан Глеанн.

Гербом Топпов и всего края испокон веков был единорог — d'or, licorne effrayée de sable [на златом поле, единорог вздыбленный чёрный].

Вокруг королевских земель Каэдвена простираются принадлежащие общности пограничные земли, именуемые мархиями или маркграфствами. Они отданы в управление маркграфам — то бишь графам, наследным либо назначенным королём. Название берёт начало оттого, что земли эти служат передовой стражей и, продвигаясь всё дальше, должны вести завоевание и отвоёвывать у эльфов новые территории для Каэдвена, раздвигать границы и ставить всё дальше свои знаки, то есть марки или мархии. Маркграфств этих четыре: Западное, Верхнее, Озёрное и Нижнее.

Болдуин Адовардо, «Новое описание королевства Каэдвен»

Глава первая

Геральт при всём желании — и по довольно веским причинам — никак не мог сосредоточиться на болтовне войта. Всё его внимание поглощало большое чучело вороны на войтовом столе. Ворона, поблёскивая стеклянным глазом, стояла на подставке из крашеной в зелёный цвет глины, обе лапки были утоплены в эту глину. Ворона, таким образом, несмотря на абсолютно живой вид, никоим образом живой быть не могла — это не подлежало сомнению. Отчего же тогда, недоумевал Геральт, ворона несколько раз уже подмигнула ему своим стеклянным глазом? Может, магия? Вряд ли, ведь его ведьмачий медальон ни разу не дрогнул и не завибрировал, ни единого разу. Может, галлюцинация? Наваждение? Вызванное хотя бы тем, что его несколько раз приложили по голове?

— Повторяю вопрос, — произнёс войт Булава. — Повторяю, хоть и не в моих привычках.

Войт Булава уже несколько раз уверял Геральта, что не имеет привычки повторять. Несмотря на это, повторял то и дело. Видимо, нравилось, хоть и не привык.

— Повторяю свой вопрос: из-за чего на самом деле всё вышло? Что у тебя было против этого дезертира, что ты его так страшно изрубил? Старые счёты? Потому что никак, видишь ли, не поверю, что это из-за того мужика было и чести девичьей его дочурки. Что ты, дескать, на помощь поспешил. Как какой-нибудь сраный странствующий рыцарь.

Ворона моргнула. Геральт пошевелил связанными за спиной руками, пытаясь восстановить кровообращение. Верёвка болезненно врезалась в запястья. За спиной он слышал тяжёлое дыхание деревенского верзилы. Верзила стоял прямо за ним, и Геральт был уверен, что тот только и ждёт повода, чтобы снова заехать ему кулаком по уху.

Войт Булава хмыкнул, развалился в кресле, выпятив живот, обтянутый бархатным кафтаном. Геральт вглядывался в этот кафтан и мог различить, что войт ел сегодня, вчера и позавчера. И что, по крайней мере, одно из этих блюд шло с томатным соусом.

— Думал, — проговорил, наконец, войт, — что никогда не придётся мне видеть никого из вас, ведьмаков. Никакого ведьмака не видали годами. Болтали, что после ста девяносто четвёртого года мало кто живым уцелел там, в горах. Потом слухи ходили, что и эти остатки уже вымерли — кто от голода, кто от чумы. А тут на тебе — является один такой прямо в мою деревню. И первым делом совершает убийство. А будучи пойман на горячем, имеет наглость ссылаться на какие-то долбаные указы.

— В силу именного указа от тысяча сто пятидесятого года, — прохрипел Геральт, откашлявшись, — изданного Дагридом, королём Каэдвена и пограничных Марок, во-первых: ведьмакам дозволяется свободное осуществление ремесла на территориях Королевства и Марок, и изымает оных из-под юрисдикции местных властей...

— Во-первых, — резко оборвал его Булава, — скоро полвека минет, как Дагрид в прах обратился, а с ним и его именные самодержавные указы. Во-вторых, никакой король ничего ни из-под чего у меня не изымет, потому как король сидит в Ард Каррайге, далече отсюда, а здесь правит власть местная. То бишь я. А в-третьих, тебя, голубчик, не за ремесло твоё взяли, а за душегубство. Оборотней ловить да леших бить — это твоё ведьмачье дело. А чтоб людей резать — на это тебе никакой король воли не давал.

— Я встал на защиту...

— Дарил!

Верзила послушно саданул Геральта кулаком, на этот раз по загривку.

— Твои повторения, — войт уставился в потолок, — действуют мне на нервы. Знаешь ли, к чему может привести человека раздражение? Даже такого спокойного, как я?

Ворона сверкнула стеклянным глазом. Геральт молчал.

— Ты, — произнес, наконец, Булава, — не ведьмак. Ты — бракованный товар. Тебя починить надобно. Вернуть в это ваше горное Логово, о котором люди болтают. Не ведаю, как там у вас всё устроено. Может, такой брак, как ты, разбирают на части, чтоб пустить на новых ведьмаков, получше. Ведь так у вас там делается, а? Из разных человечьих кусков ведьмаков собирают, сшивают али склеивают, или как там. По-разному люди сказывают. Короче, чтоб зря слова не тратить... Я тебя, бракованный ведьмак, отправлю обратно в горы, за Гвенллех. Через неделю.

Геральт молчал.

— И не спросишь даже, отчего через неделю? — Войт оскалил жёлтые зубы. — Любишь на указы да законы ссылаться. Так и я за закон. А закон таков, что носить оружие здесь в волости пришлым не дозволяется. А ты сюда при оружии явился.

Геральт хотел возразить, что не явился, а его приволокли. Но не успел.

— Кара, — изрёк Булава, — двадцать ударов плетью. Наказание исполнит присутствующий тут Дарил, а у него рука тяжёлая. Раньше недели на ноги не встанешь. А ну, взять его. На площадь, к столбу...

— Эй, повремените-ка, — остановил дюжих мужиков входящий в избу человек в бурой опонче, сильно загвазданной по низу. — Что это тебе, Булава, так неймётся до столба да плети? Ведьмака мне хочешь покалечить? Ан нет, ничего не выйдет. Мне ведьмак целёхонький на стройке надобен.

— Ты чего это, — войт упёр руки в боки, — в исполнение приговора встреваешь, Блауфалл? Довольно с меня того, что ты людей из деревни на барщину то и дело уводишь. А в судейство моё не лезь, не твоё это дело, моё право судить. Злодеяние должно быть наказано...

— Тьфу, какое злодеяние, — перебил Блауфалл. — Нету здесь никакого злодеяния, есть самозащита и спасение людей. Не криви рожу, не криви, у меня тут свидетель есть. Поди-ка сюда, хозяин. Ну же, не робей. Сказывай, как дело было.

Геральт узнал крестьянина. Того самого, которого вчера спас от грабежа и который сбежал в лес вместо благодарности. Отца девчушки, которую он помнил раздетой до исподней рубахи.

— Свидетельствую... — выдавил из себя мужик, тыча в Геральта пальцем. — Свидетельствую словом, как этот вот добрый молодец на помощь от душегубов мне поспешил... Добро спас... Дочь мою от поругания уберёг... Невинную из лап разбойничьих вызволил...

— А тот дезертир, — подсказал Блауфалл, — с топором на него бросился, парень только оборонялся. Самозащита! Подтвердите, хозяин, что так всё и было.

— Так и было... В точности так! Господин войт, не виновен этот молодец! — Крестьянин был бледен и говорил неестественно громко. — Господин войт! Отпустите его, молим вас. А вот... Возьмите, прошу... В счёт, кхм... Коли какие траты были аль убытки... Рад возместить...

Низко кланяясь, мужик сунул войту кошель. Булава ловко спрятал его в карман шаровар, да так проворно, что кошель и не звякнул.

— Самозащита! — фыркнул он. — Человека вдоль и поперёк мечом искромсал. Невинный молодец... Уж я бы его...

Вышли на площадь. Здоровяки вытолкали Геральта, не развязав ему рук.

— А ты, Блауфалл, — спросил войт, — чего такой прыткий, что даже свидетеля притащил? Неужто так тебе этот ведьмак нужен?

— Будто не знаешь? Мы дорогу строим, Большой Тракт, из Ард Каррайга через леса до самого Хенгфорса должен пройти. И не просто там просёлок какой, а тракт, сухой да ровный, брёвнами да фашиной мощёный, чтоб повозки да упряжки ходить могли. Дело важное, Большой Тракт, по нему торговля бойкая пойдёт, наших земель, значит, с Севером. Сам король, сказывают, велел поспешать. А там чудищ в лесу да на болотах — что ни день, то работник сгинет, тварью убитый аль утащенный...

— А ты с каких пор о работниках печёшься? Всегда твердил, что работник — дело десятое, нет одного, будет другой...

— Да работников пёс с ними, они большей частью с барщины. Но как мне чудище бригадира сгубит, это ж всё дело прахом идёт, весь фронт работ насмарку. Э, что тут толковать. Говорю тебе, ведьмак мне нужен, сорву сроки — мало того что премии лишусь, так ещё и проверку нашлют. А проверка...

— Всегда чего-нибудь да найдёт, — понимающе кивнул Булава. — То материал налево ушёл, то смета задрана, то...

— От дела не уходи, — поморщился Блауфалл. — А ведьмака отпусти сей же час, без проволочек, с собой его тотчас на стройку беру... Ох ты... Что там деется?

— Из заставы служивые, — Войт прикрыл глаза ладонью. — Войско господина Карлетона.

На площадь, вздымая пыль и распугивая кур, влетело галопом с десяток всадников. При оружии. Разодетых пёстро, ярко и довольно потрёпанно. Только двое впереди выглядели поприличней. Командир — усач в лосиной куртке, с позолоченным аксельбантом, в шляпе с пучком страусовых перьев. И длинноволосый эльф с повязкой на лбу, в зелёном мундире лазутчика.

— Господин капитан Рейс Карлетон, — поклонился Булава, выступив навстречу. — Милости просим, милости просим. Чем обязаны такой честью?

Господин капитан Рейс Карлетон склонился в седле, смачно сплюнул. Потом махнул лазутчику. Эльф подъехал к столбу с перекладиной, ловко перекинул через брус верёвку с петлёй на конце.

— Ого, — Булава упёр руки в бока, глянул, тут ли его молодцы. — Господин капитан, видать, в мою деревню на казнь пожаловал. Эх, да я даже вижу, кому нынче на верёвке плясать. Вижу, вижу, вон те двое в путах... Ха, стало быть, господин капитан изловил дезертиров со своей заставы! Тех, что тут по лесам на крестьян да девок нападали?

— Этих, — капитан Рейс Карлетон подкрутил ус, — вешать я и не думаю. Пойдут оба в штрафники, сквозь строй. Чтоб впредь неповадно было. И всё на том. Мало у меня людей, чтоб их за всякую малость вешать. И чтоб их какой-то бродяга безнаказанно резал.

Капитан выпрямился в седле, повысил голос, обращаясь не только к войту, но и к деревенским здоровякам, Блауфаллу, его прислужникам и уже собирающейся толпе крестьян:

— За что мне своих солдат наказывать? За что? За то, что со службы отлучились? За то, что девку хотели приголубить? Мы ж тут на заставе как на краю света сидим, что в ссылке, что в наказание. Ни пива тут не сыщешь, ни баб... Что ж дивиться, что ребята порой на сторону ходят, подцепят какую...

— И на кой ляд, — Рейс Карлетон повысил голос, — бабы по лесам шастают? А этот вот хозяин, что, должен был именно со своей дочкой там пройти, нельзя было её дома оставить? Так чего ж солдатам дивиться, что они хотели... Не одобряю! Не одобряю, но понимаю! Господин Аэльварр? Готово там?

— Готово, капитан.

— Тогда давай сюда этого ведьмака, Булава. Убил моего солдата, пойдёт на верёвку. Надо пример показать. И не снимайте его, войт, пусть повисит, другим в острастку.

Блауфалл шагнул вперёд, словно хотел что-то сказать, но передумал. Здоровяки схватили Геральта, но мялись в нерешительности. Как оказалось, не зря.

Вдруг стало как-то странно тихо. И будто повеяло холодом.

На площадь из-за амбаров медленно выехал вороной, смоляно-чёрный конь. Восседал на нём всадник. Беловолосый, в чёрном кожаном кафтане с серебряными заклёпками на плечах. Над правым плечом всадника торчали рукояти двух мечей.

Медленно, даже с грацией, вороной конь миновал крестьян и войта, чтобы замереть перед всадниками капитана Карлетона.

На миг воцарилась тишина. Потом вороной конь мотнул головой. Зазвенели кольца мундштука.

— Господин войт Булава, — раздался в тишине голос беловолосого всадника, — немедля освободит молодого ведьмака. Вернёт ему коня, оружие и пожитки. Немедля.

— Да... — кашлянул войт. — Да, господин Хольт. Сей момент...

— Господин капитан Карлетон, — всадник слегка склонил голову. — Честь имею.

— Господин ведьмак Престон Хольт, — Рейс Карлетон коснулся края шляпы. — Честь имею.

— Господин капитан, — всадник возвысил голос, — будьте добры убрать отсюда этого эльфа, его верёвку и всех ваших подчинённых. Вы здесь более не нужны. Сегодняшняя казнь отменяется.

— Вот как? — Капитан выпрямился в седле, положил руку на эфес меча. — Вы так уверены в себе, господин ведьмак?

— Да, уверен. Прощайте. Господин войт, парень свободен? Вещи возвращены?

— Ах ты, сучий сын! — заорал один из всадников Карлетона, выхватывая меч и пришпоривая коня. — Я тебя...

Договорить он не успел. Названный Престоном Хольтом всадник поднял руку, сделал короткий жест. Воздух взвыл и засвистел, крестьяне зажали уши. Всадник вскрикнул, вылетел из седла будто из пращи, тяжело и безвольно рухнул прямо под копыта товарищей. Их кони всполошились, захрапели, затопали, замотали головами, один встал на дыбы. Конь поверженного помчался между хат, брыкаясь и виляя задом.

Стало очень тихо.

— Ещё желающие? — Престон Хольт поднял затянутую в перчатку руку. — Кто-нибудь хочет выступить? Героя из себя показать? Нет? Так я и думал. Прощайте, господа военные. Молодой ведьмак уже в седле?

— Уже, — ответил Геральт.

— Тогда в путь. За мной.

Глава вторая

Верхняя Мархия установила знак своей границы на реке Гвенллех. Известно, что амбиции тамошних маркграфов — продвигаться дальше в долины Драконьих гор, оттого владения свои цисмонтанскими называть повелось, дескать, вскорости они на трансмонтанскую часть расширятся, когда эльфов дальше вглубь гор прогонят. Однако ж годы идут, а ничего такого не случается.

Болдуин Адовардо, «Новое описание королевства Каэдвен»

Глава вторая

Королевство Каэдвен славилось во всём обитаемом мире своей холодной и капризной погодой. Зажатая с севера грядой Драконьих гор, а с востока могучим массивом Синих гор, страна изнывала от непредсказуемых и частых перемещений воздушных масс, что оборачивалось долгими и морозными зимами, холодными вёснами и короткими, дождливыми летами. Что до осени, то всяко бывало — то солнечно, тепло и приятно, а то хоть волком вой.

Теперь, в месяце марте, эльфами именуемом Бирке, снег всё ещё лежал местами по оврагам и буреломам, белыми пятнами метил низины на прогалинах. Лёд желтоватыми пластами всё ещё сковывал иные лужи и канавы. Солнышко вроде пригревало, но как задует ветер с гор — обжигает морозом не хуже, чем в январе.

Геральт выехал из Каэр Морхена за день до Равноденствия. Таков был обычай у ведьмаков. Опыт показал, что чудища после зимы особенно голодны и столь свирепы, что люди по деревням и поселениям готовы раскошелиться на наём ведьмака, хоть в конце зимы проели запасы и сидят практически без гроша. Но Геральту не довелось быть нанятым. Вышло так, как вышло — только минуло два дня пути от гор, бац, крестьянин и его дочь, мародёры, лысый верзила с гнилыми зубами, вжих-вжах, вот тебе и на. Угодил под суд войта Булавы из местечка Нойхольд, а из-под этого суда, да ещё и от угрозы линчевания со стороны вояк из ближней заставы, выручил его тот странный беловолосый человек с двумя мечами за спиной, верхом на вороном коне, по следу которого Геральт теперь и ехал.

— Предлагаю, — обернулся в седле тот странный человек, — нам какое-то время ехать вместе. Капитан Карлетон, думается мне, всё ещё хочет тебя вздёрнуть, видно было, что очень хочет. Он не настолько глуп, чтобы гнаться за мной, но ты один можешь стать лёгкой добычей. Так что если тебе не в тягость моё общество...

— Что вы, что вы, — поспешно заверил Геральт, пришпоривая свою буланую кобылу. — С радостью... Я... Я...

— Знаю, кто ты. Волосы побелели после мутаций? После Испытаний? Утрата пигмента, как у меня?

— Да... Но откуда...

— Откуда знаю, кто ты такой? А оттого, что приглядываю за тем, что у вас в Крепости деется. И дошли до меня вести, что выучился там некий вундеркинд, что кличут его Геральтом и что вот-вот должен он выйти на большак.

— Но Весемир...

— Никогда обо мне не упоминал? Имя Престон Хольт никогда не всплывало? Объясню: мы с Весемиром некоторое время, скажем так, двигались по разным орбитам. Если ты понимаешь, о чём я.

Геральт не очень понимал, что такое орбита, но с умным видом кивнул.

Некоторое время ехали молча. Бок о бок.

— Стало быть, вышел ты из Каэр Морхена на большак, — заговорил, наконец, Престон Хольт. — Начало выдалось, может, не самое складное, но так оно с началами и бывает. Я, впрочем, не собираюсь тебя корить, напротив — я осмотрел труп того мародёра, и твои удары следует признать безупречными. Может, излишними, может, непродуманными, может, неизящными — но в целом безупречными.

Помолчали снова, поглядели на выгнанное на выпас стадо и пастушонка, бегающего от коровы к корове, чтобы согреть озябшие ножки в свеженькой, тёплой коровьей лепёшке. Лепёшка грела, видать, так себе, а вот беготня — это да.

— Коров выгоняют на пастбище, — заметил Хольт, — хотя трава едва пробивается из земли. Значит, сезон начался, и ты без труда найдёшь работу, Геральт. Деревни скоро будут готовы платить за охрану пастухов.

— Давай погоним лошадей туда, в берёзовую рощу, вдоль дренажной канавы.

— Вдоль чего?

— Дренажной канавы. Этот ров – водосток, по которому раньше отводили воду из шахты. Мы находимся, как ты, несомненно, знаешь, в части королевства Каэдвен под названием Верхняя Мархия. Богатство Верхней Мархии – полезные ископаемые: в основном соль, но также серебро, никель, цинк, свинец, лазурит и прочее. Так, по крайней мере, было когда-то, а теперь большинство жил будто истощилось. Ничто не вечно.

Геральт промолчал.

— Видишь холм перед нами? Называется Подкурек, так отмечен на официальных картах. А пошло это от того, что лет сто назад крестьянин по имени Подкурек случайно выкопал там глыбу серебра размером с добрый кочан капусты. Тут же возникла шахта, врезавшаяся в склон горы. Добывали здесь много серебра и галенита – свинцовой руды. Но чем глубже копали шахтёры, тем больше у них было проблем с водой. Таких водостоков, как этот, здесь полно, сам увидишь. В конце концов затраты на откачку воды сделали добычу невыгодной. Шахтёры перебрались в другие места, оставив после себя частично затопленный лабиринт штолен и выработок. А теперь самое интересное: заброшенную затопленную шахту заняли кочующие затравцы. Полагаю, ты знаешь, что такое затравцы?

— Затравцы, — начал Геральт, набрав воздуха, — это небольшие существа, похожие на псоголовых обезьян. Стайные, живут под землёй, в темноте. В стае они опасны...

— Опасны как чума, — оборвал его Престон Хольт. — И частенько досаждают шахтёрам-любителям, которые роются в склонах Подкурка в поисках серебра – его тут всё ещё можно найти. О, вот и подтверждение моим словам: видишь, там белеют повозки и палатки? Попадём прямо в лагерь отважных старателей. Первых в эту весну.

Отважные старатели встретили их делегацией, вооружённой лопатами и дубинками. Суровые лица встречающих говорили без слов: убирайтесь отсюда, пришлые, мы тут первые. Но вскоре их выражение смягчилось – пришельцы, как выяснилось, не были нежеланными конкурентами. И вот на ещё совсем недавно неприветливых лицах появилась даже радость.

— Господи, слава богам! — воскликнул главный старатель, пряча за спину мотыгу, которой только что угрожающе размахивал. — Слава богам! Господи помилуй, да это же сам господин ведьмак! Мы прослышали, что вы в округе, уже собирались за вами посылать! А вы словно с небес к нам свалились!

— У меня такая привычка, — выпрямился в седле Престон Хольт. — Падать с небес к тем, кто нуждается в помощи. Ведь я ведьмак.

К старателям тем временем присоединилось несколько причитающих женщин. Шум и гвалт нарастали. Престон Хольт жестом и голосом потребовал тишины. Прошло некоторое время, прежде чем, наконец, удалось разобрать, в чём дело и чего хотят старатели с их бабами.

— Ведьмак нужен, ведьмак! — кричал, размахивая мотыгой, главный старатель. — Мальчонку нашего утащили эти твари подземные, что под горой живут! Напали, схватили, в пещеры уволокли! Кто ж его теперь спасёт, как не вы?

— И двух недель не прошло, — сказал Хольт, — как я предупреждал держаться подальше от шахты и штолен. Что, не говорил? Велел ведь копать с другой стороны горы. Мальчика, говорите, затравцы утащили? Сколько лет ему? Пять? Давно это случилось? Ха, позавчера? Что ж вы не торопились за мной посылать. Слезай, Геральт.

Престон Хольт спешился. Геральт заметил, что ему нелегко это далось. И что он сильно хромает на левую ногу. Жестом он отогнал причитающих баб, которые его обступили. Минуту поговорил со старшим старателем, потом потянул Геральта за рукав.

— Что ж, молодой ведьмак, — сказал он. — Придётся помочь людям в беде, пострадавшим от чудовищ. Нас только что наняли.

— Если мальчика затравцы утащили позавчера, — проворчал Геральт, — то шансов мало, что он ещё...

— Жив? Да, сомнительно. Но может хоть найдём... Хм... Дадим матери возможность похоронить то, что осталось... Откуда эти сомнения, молодой Геральт? Только что без раздумий бросаешься защищать честь девицы и рубишь человека насмерть, а теперь колеблешься?

— Разве я что-то сказал? — Геральт пожал плечами. — Или колеблюсь? Ничего подобного.

***

На склоне горы сохранились остатки деревянных конструкций — вероятно, водоотливных воротов. Там зиял частично обвалившийся шахтный ствол, обнажая бездонную пропасть.

— От шахты остался ствол, — пояснил Хольт, — и штольня, вон там дальше. И то, и другое ведёт к верхней выработке. Она извилистая, потому что идёт вдоль жилы, которую полностью выработали. Оттуда спускается наклонный ход к нижней выработке — ещё более извилистой, с множеством ответвлений. Ниже есть ещё одна штольня, но полностью затопленная. Затравцы сидят в этом нижнем штреке. Там могут быть также какие-то дыры, соединения с естественными пещерами.

— План такой, — продолжил он. — Я со своей ногой вниз не спущусь, поэтому пойду к штольне, наделаю там шума, привлеку затравцев к себе. Тогда вся надежда на тебя. Спустишься по стволу в штрек, оттуда уклоном вниз. Там у тебя есть шансы найти... То, что нужно найти. Если капелька удачи будет. Которой я тебе желаю, парень. До встречи наверху.

— Может, сначала, — рискнул предложить Геральт, — разведаем...

— Что сделаем? — поморщился Хольт. — А, понимаю. Но нет смысла ничего... разведывать. Пей эликсир, медальон в руку — и спускайся в ствол.

— При всём уважении, — пробормотал стоящий рядом старший рудокоп, — но этот юнец какой-то больно молодой... Справится ли? Мы думали, что вы, господин Хольт, сами спуститесь...

Престон Хольт повернулся и посмотрел на него. Рудокоп съёжился, замямлил и умолк.

***

Штрек был высоким — Геральт мог свободно идти, выпрямившись, и до свода оставалось ещё несколько пядей. Отовсюду со стен капала вода, и кроме звука падающих капель не было слышно ничего. Он ускорил шаг, стремясь как можно быстрее добраться до уклона, пока Хольт, как и обещал, не поднял шум у штольни.

В стенах выработки виднелись глубокие каверны — следы выбранных скоплений руды. В одной из таких каверн он заметил странное кирпичное сооружение, вернее, его остатки. Он не мог знать, что это были руины древней часовни.

Шахтёры, чего Геральт тоже не знал, верили в богов дольше всех остальных. Работая в условиях постоянной опасности, они должны были верить, что над ними бдит некое провидение и что молитвы обеспечат им безопасность. Как нетрудно догадаться, практика вскоре доказала, что молитвы бесполезны — обвалы и взрывы метана случались одинаково часто как с набожными, так и с неверующими. Но шахтёры всё равно верили, строили часовни, зажигали свечи и молились. Долго. Но не вечно. Разум, как обычно, в конце концов победил.

Коридор внезапно начал опускаться — он уже был на уклоне. Геральт прислушался, но по-прежнему слышал только капающую воду.

Казалось, он был уже совсем близко к нижнему штреку, когда всё началось.

Из темноты просвистел большой камень, разминувшись с ним лишь на волосок. За ним полетели следующие, некоторые попали в цель. Один угодил Геральту в голову и пошатнул его, а затравцы набросились со всех сторон, дико воя и лая, царапая и кусая. Невозможно было сосчитать, сколько их было — они слишком быстро метались вокруг. Геральт выхватил меч из ножен, только чтобы тут же его потерять — два существа обездвижили его, третье ударом большого булыжника выбило оружие. Тварь подняла захваченный меч вверх и победно зарычала, разинув собачью пасть. Триумф оказался преждевременным — Геральт сбросил с себя обоих нападавших, схватил камень и метнул его, попав затравцу прямо в зубы. Тот выронил меч, Геральт прыгнул, подхватил оружие прежде, чем оно упало, зарубил существо, которое возилось с камнем, застрявшим в пасти. Двумя быстрыми ударами разрубил ещё двоих. И бросился бежать к стволу. За спиной раздался дикий лай и снова полетели камни — некоторые попали в цель. Один угодил в затылок — в глазах вспыхнуло, фейерверк звёзд осветил выработку. Второй камень попал в поясницу и чуть не сбил с ног. Дважды затравцы настигали его, впиваясь зубами в икры, от серьёзных ран его защищали кожаные штульпы. Один подскочил и больно укусил выше колена, где штульпа не защищала. Геральт не стал останавливаться, чтобы убить его.

Под градом камней он добежал до ствола, вскарабкался по остаткам лестницы, вынырнул на поверхность, упал и какое-то время так и лежал.

— Ну что ж, — услышал он. — Выбрался. И даже без серьёзных ранений. Кровь, вижу, сочится в паре мест. Но нигде не хлещет — уже неплохо. Я впечатлён.

Престон Хольт стоял над ним, обгладывая куриную ножку.

— Да как же так, — простонал Геральт, не поднимаясь с земли. — Как же! Ты должен был быть у штольни... Шуметь... Отвлекать их...

— В самом деле? — Хольт выбросил кость. — Ах да. Прости, совсем забыл.

Геральт выругался, уткнувшись лицом в землю.

— И знаешь что ещё, — Хольт облизал пальцы. — Нам ничего не заплатят. Потому что парень нашёлся. Вернулся. Просто где-то шатался, а рудокопы, как водится, во всём обвинили затравцев. Вставай, юный Геральт. Ведьмак Геральт. Давай помогу. Ходить можешь? Тогда пойдём. Как я сказал, с оплатой не выйдет. Но нас накормят и приютят на ночь. Девушки обработают твои раны. Если вежливо попросишь, глядишь, какая-нибудь будет к тебе и поласковей.

Они направились к лагерю и дымящимся котлам. Ведьмак Геральт едва волочил ноги.

Румяные девушки обработали ему раны. И накормили. А рудокопы пустили на ночлег. Хольта в палатку, Геральта на телегу.

Одна из девушек пришла к Геральту ночью и была ласкова. Но только ласкова, самую малость и не более того. И тут же ушла.

***

На рассвете Геральт выбрался из телеги и принялся седлать кобылу, всё ещё морщась от боли. За этим занятием его застал Хольт.

— Куда спешишь? — Он протёр глаза. — Погоди. Нас покормят завтраком, тогда и двинемся.

— Знаешь что, — процедил Геральт. — А может, я вовсе не уверен, что хочу с тобой куда-то ехать? Может, предпочту отправиться один?

Хольт прислонился к стволу берёзы, посмотрел на небо. Ясное, без единого облачка.

— Я прекрасно понимаю, — сказал он, — твоё отношение. Но мне нужно было, подчёркиваю — нужно было, устроить тебе предварительное испытание, проверить, на что ты способен в деле.

— Я мог не выйти оттуда.

— Но вышел же.

— Не благодаря твоей помощи. Поэтому теперь...

— Прошу тебя, — перебил Хольт, — проехать со мной хотя бы до полудня. Что составит, если округлить и учесть время суток, пять-шесть вёрст. Этого времени и расстояния хватит, думаю, чтобы твой гнев на меня выветрился, и ты взглянул на всё трезвее. А тогда у меня будет для тебя предложение.

— И какое же, — прищурился Геральт, — предложение?

— Шесть вёрст. В полдень.

***

Время близилось к полудню, когда небо внезапно почернело от крыльев, наполнилось хлопаньем перьев и густым карканьем. С земли и с ветвей окрестных деревьев поднялись и улетели десятки, если не сотни чёрных птиц.

— Вороны, — вздохнул Геральт. — Столько воронов! Такого не бывает! Вороны не летают стаями! Никогда!

— Твоя правда, — согласился Хольт. — Столько воронов сразу — дело неслыханное, я и сам поражён. Без сомнения, мы столкнулись с чем-то необычным. Да и место, где мы находимся, тоже особенное. Если ты заметил.

— Перекрёсток, — Геральт огляделся. — Распутье дорог.

— Перекрёсток. Место символическое. Четыре дороги на четыре стороны света. Место выбора и решений. Которое тебе и предстоит принять, Геральт. Ведьмак Геральт.

Вороны уселись на верхние ветви деревьев. Каркали, разглядывая всадников.

— Три дороги из этих, включая нашу — это пути одинокого ведьмака, судьба, которую ты выбрал, когда отправился на большак из Каэр Морхена. Если пойдёшь по одной из них, если сделаешь такой выбор — мы расстанемся. Но если выберешь четвёртую, выслушаешь моё предложение.

Вороны каркали.

***

— Я, как ты, верно, заметил, немолод. Скажу больше — очень немолод. Ты бы удивился, насколько. Я также, что очевидно и не скроешь, калека. Мои дни ведьмачьей славы — уже песнь прошлого. Не выйду больше на большак с мечами, свет моих клинков, выражаясь поэтично, уже не рассеет тьму. Но тьма существует, чудовища по-прежнему бродят в ночи. Ты можешь противостоять им и побеждать их. Люди, которым угрожают чудовища, ждут твоей помощи.

— Верно, я тут разглагольствую, а ты ждёшь предложения. Вот оно: предлагаю тебе сотрудничество. Я был известен здесь в Каэдвене и поныне известен, никогда не жаловался на отсутствие заказов, и сейчас люди просят меня о помощи, которую я уже не могу им оказать. Но ты можешь. Я к тебе присмотрелся и говорю: стань моим преемником, Геральт. Вместо того чтобы голодным скитаться по дорогам, поселись у меня. Воспользуйся моей репутацией, и работы тебе хватит. А после дел будет куда вернуться. И где перезимовать. Я же... Меня порадует то, что кто-то продолжает моё дело. А также, не стану скрывать, что кто-то поможет мне прокормиться на старости лет.

— Не нужно решать прямо сейчас. Пока достаточно, если дальше поедешь не один, а со мной. Составишь компанию ещё немного. Согласен?

— Ну, даже не знаю... Согласен.

— Тогда в путь. Оставим этот перекрёсток воронам.

Вороны проводили их карканьем.

— Не обижайся, — Хольт обернулся в седле, — но я настаиваю, чтобы при мне ты изъяснялся более правильно. В особенности не говорил «зырить» и «ну чё».

Глава третья

Западная Мархия раскинулась по берегам реки Буины, с запада упираясь в Пустульские горы. Прежде маркграфы намеревались постоянно продвигать границу всё дальше на запад, однако затея эта пошла прахом — там уже обозначило свои восточные рубежи королевство Хенгфорс. Разгорелся спор, грозивший перерасти в кровопролитие. Хенгфорс, хоть и невелик был, имел могущественного покровителя в лице Ковира, так что маркграфам пришлось поджать хвост и согласиться на мир. Мир сей, заключённый в 1225 году от Возрождения и прозванный Холопольским, установил границу между двумя королевствами по речке Браа, тем самым окончательно определив западный рубеж Мархии как non plus ultra.

Болдуин Адовардо, «Новое описание королевства Каэдвен»

Глава третья

Как обычно, первыми их заметили кошки и дети. Кошек на окраине городка было видимо-невидимо — они неохотно уступали дорогу, отходя, оборачивались и шипели. Дети с плачем и воем разбегались по домам, побросав свои игрушки — в основном комья засохшей грязи.

Кроме кошек и детей, никто из жителей Спинхэма не обратил на въезжающих ведьмаков ни малейшего внимания. Будто всадники в чёрных плащах с мечами за спиной появлялись здесь так часто, что давно уже перестали вызывать любопытство.

Престон Хольт знал местность и понимал, в какой конюшне оставить лошадей. Дальше они пошли пешком по грязной улочке, распугивая очередных кошек и сопливых детей.

— Великий господин, — окликнула Геральта сидевшая под стеной нищенка с младенцем на коленях. — Великий господин, подайте грошик... На молочко для дитятки...

Прежде чем Хольт успел что-либо сделать, Геральт достал из кошелька и бросил бабе марку. Та рассыпалась в благодарностях. Хольт молчал шагов пятьдесят, потом остановился.

— Ты не великий господин, — процедил он, глядя Геральту в глаза. — Зато ты редкостный болван. За марку можно выкупить удой с дюжины коров. А тебе, как скоро убедишься, за убийство чудовища захотят заплатить немногим больше. Хотя убить чудовище — это потруднее будет, чем скулить о подаянии да скалить гнилые зубы. А ребёнок, небось, одолжен у подружки, что сидит сейчас в корчме и ждёт клиента — за полмарки отсосать в отхожем месте. Предупреждаю: не ходи больше по этой улочке, смеху будет, коли ты тут снова объявишься.

Геральту на миг захотелось возразить Хольту и огрызнуться, послать его подальше — мол, своим делом занимайся. Но он не стал. Как-то инстинктивно признал в Хольте старшего по званию, чуть ли не мастера. Может, потому что тот невероятно напоминал Весемира — манерами и речью. Внешне-то они сильно различались.

Впереди показались выбеленные известью колоннады храма, под которыми ютилась целая армия нищих — мужчин и женщин. Храм давно пустовал и был заброшен, но нищие всё сидели. И по привычке протягивали руки за подаянием.

Хольт предусмотрительно увёл Геральта на другую сторону улицы.

— Знаешь, почему нас называют ведьмаками? — спросил он. — Потому что мы дети ведьм.

— Да брось... — запнулся Геральт. — То есть, выдумал тоже. Ведьмаки от ведьм. Ну-ну.

— Может, тебе и смешно, но это чистая правда. Первые ведьмаки были детьми женщин с неконтролируемыми магическими способностями — ведьм. Они были не в своём уме и часто служили похотливым юнцам утехой. Детей, плоды таких утех, бросали. Или подкидывали. А из сиротских приютов и богаделен они, бывало, попадали в ведьмачьи школы.

— Да ну тебя... Выдумал. Не было такого.

— Было. Все мы, ведьмаки, произошли от слабоумных девок. Не смешно разве?

— Ничуть. Потому что всё было не так.

— Было-было. Только давно! Теперь у храмов ведьм не встретишь. Чародеи всех извели. Ха! Ничто не вечно под луной.

Чем ближе к рынку, тем становилось многолюднее. Для Геральта это было внове. Он не привык к толпе, чувствовал себя неуютно. Раздражал шум. Начинало не хватать воздуха, а вонь становилась всё невыносимее. Несло дымом, горелым жиром, гнилыми фруктами, навозом и чёрт знает, чем ещё.

На рынке пришлось протискиваться между рядами лотков сквозь толпу покупателей. И тут Геральта ждали сплошные открытия. А под конец — просто изумление. В жизни не думал, что существует столько ремёсел и такое множество товаров выставляется на продажу. И что находится столько желающих их купить. Ремни и кожаные изделия, глиняные горшки — глазурованные и простые, меховые шапки, полушубки, постолы, вышитые платки, медные сковороды, грабли, вилы, топорища — и крендели, крендели, крендели.

Хольт на все эти чудеса даже не взглянул. Но вдруг замер, не стал лезть дальше вглубь толпы и схватил Геральта за рукав.

— Глаза в пол, — прошипел он. — Глаза в пол, не пялься.

— Это ещё почему?

— Чародейки.

Геральт нехотя отвёл взгляд. Две женщины у прилавка с янтарными украшениями и впрямь притягивали взор как магнитом. Богатыми нарядами. И красотой как с картинки.

— Они, — пояснил Хольт, когда отошли подальше, — считают обычных людей скотом, а ведьмаков на дух не переносят. До ссор охочи — могут и взгляд за оскорбление принять. Да и лучше, чтоб наших медальонов не учуяли.

Хольт остановился перед внушительным домом с вывеской над дверью. Рисунок на ней, довольно искусный, изображал сирену с пышной грудью. Надпись гласила: «Лорелея».

Старший ведьмак схватился за колотушку и постучал энергично. Очень энергично.

Массивная дверь отворилась, и на пороге возник здоровенный детина с челюстью, что твой каравай. Он долго мерил ведьмаков взглядом. Потом отступил, приглашая войти.

Хольт, явно бывавший тут не раз, без лишних слов снял со спины оба меча и отдал детине. Геральт поспешил последовать его примеру.

Безоружные, они вошли в прихожую, освещённую несколькими лампами. Геральт с трудом перевёл дух — воздух был густо напоён ароматом духов и благовоний. На стене висела ещё одна нарисованная русалка. Такая же грудастая. Только без надписи.

— Господин Престон Хольт, — произнесла вошедшая женщина.

— Госпожа Пампинея Монтефорте, — поклонился Хольт. Геральт тоже поклонился. И захлопнул рот, который только что открыл от изумления.

Не искушённый в тонкостях дамской моды, Геральт не мог знать, что чёрное платье Пампинеи Монтефорте сшито из полупрозрачного шифона, муслина и крепа. Не знал он и того, что великое искусство — сшить платье так, чтобы оно скрывало, обнажая. И наоборот.

Геральт также не знал, что такое квинтэссенция женственности.

Но какая разница, знал он или нет, если видел.

— Юноша? — Пампинея Монтефорте очаровательно улыбнулась, тряхнув копной каштановых волос.

— Его зовут Геральт. Молодой адепт ведьмачьего искусства.

— Надеюсь, — тембр её голоса странно изменился, — адепта не привели... для празднования, скажем так, ритуала посвящения? Вынуждена напомнить господину Хольту, что в «Лорелее» ничего не изменилось. В «Лорелее» ни господин Хольт, сколь бы дорог он нам ни был, ни любой другой ведьмак не могут быть обслужены. Поскольку...

— Поскольку, — мягко перебил Хольт, — другие клиенты могли бы отказаться от девушки, к которой прежде прикасался ведьмак. Помню об этом, дорогая Пампинея, и мне даже в голову не приходило нарушать здешние правила. Я пришёл не как клиент, а лишь чтобы встретиться со знакомым и деловым партнёром. Тимур Воронофф. Он сообщил, что будет здесь, и назначил встречу. Он сегодня у вас?

— В «Лорелее», — Пампинея надула пухлые губы, — мы, как правило, не разглашаем сведений о наших клиентах. Независимо от того, договаривались они о встрече или нет. Однако, учитывая известные мне особые отношения с господином Вороноффом... Могу сообщить, что вы явно разминулись. Господин Воронофф был здесь неделю назад. Провёл несколько дней, видимо, ожидая назначенной встречи. Не дождавшись, покинул Спинхэм. Теперь он, должно быть, уже у себя, в Бельвуаре.

— Премного благодарен. — Хольт снова поклонился и жестом велел поклониться Геральту. — Честь имеем...

— Господин Хольт, — понизила голос Пампинея Монтефорте, — знает, насколько мне известно, о потайном пути в «Лорелею» с чёрного хода. Пути для... особых... и тайных гостей. Так что если господа ведьмаки пожелают отведать угощения... И особых услуг...

— Увы, — ответил Хольт к великому сожалению Геральта. — Время поджимает и долг зовёт. Может быть, в другой раз.

***

Выйдя, Геральт собрался высказать Хольту всё, что думает. Но не успел.

Со стороны ближнего колодца донеслись голоса. Пронзительный женский визг и пропитой мужской баритон. Геральт тут же рванул туда. Прежде чем Хольт успел схватить его за рукав, он увидел происходящее. Здоровенный мужик с брюхом, вываливающимся из-за пояса штанов, лупил палкой съёжившуюся у его ног женщину. Женщина визжала, а мужик продолжал бить.

Геральт уже бросился было на помощь, но Хольт, несмотря на хромоту, оказался проворнее. Подскочил, схватил мужика за плечо, дёрнул.

— Ты чего, бродяга! — заревел мужик. — Я тебя...

Поднял палку и замахнулся. И тут случилось нечто, что едва уловил взгляд как Геральта, так и собирающейся уже толпы зевак. Несмотря на хромую ногу, Хольт крутанулся молниеносным полуоборотом, вошёл в ближний бой, из которого мужик вылетел как из пращи, треснулся башкой о цоколь колодца и растянулся на мостовой.

— Ай! — крикнул Хольт. — Человек упал! Что-то с ним стряслось! Помогите же ему, добрые люди!

Добрые люди стояли, глазели и очень неохотно спешили на помощь. А оба ведьмака быстро удалились.

Никто их не остановил.

Глава четвертая

Пойдём же вместе, и пусть будет общим

Стремленье наше; ты мне господин,

Учитель мой и предводитель.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Глава четвёртая

— Что такое, юный Геральт, чего нос повесил? И молчишь так мрачно? Глянь вокруг. Весна кругом, на вербах почки, пташки поют, ручеёк тихонько журчит. От деревни сельским духом тянет. То бишь, прокисшим молоком да навозом. А ты, вместо того чтобы вместе с природой радоваться, какой-то смурной. С чего бы это?

— В животе бурчит. Могли бы остаться там, в Спинхэме. Перекусить... Та дама ведь приглашала...

Престон Хольт фыркнул.

— Сдаётся мне, не по еде ты тоскуешь, а по забавам с девицей из «Лорелеи». Будет время и для этого, обещаю, ещё не раз и не два примет нас Пампинея Монтефорте в потайной пристройке своего заведения. И уж наверняка найдётся среди её девиц какая-нибудь отважная душа. А пока что я хотел бы поскорее добраться до своего дома, до Рокаморы.

— Откуда такое название? Рокамора?

— Не знаю. Купил имение вместе с названием.

***

Престон Хольт, как объяснил Геральту, следовал от самой столицы за строительством Большого Тракта, который должен был соединить Каэдвен с Хенгфорсом, а дальше — с Ковиром и Повиссом. Расчистка леса пробуждала чудовищ, да и скопище людей их привлекало. Надсмотрщики охотно платили за охрану, так что для ведьмака находилось много работы и выгодных заказов. Четыре с лишним года назад, ещё до того как строительство дороги достигло границ Верхней Мархии, случилась беда. В схватке с меганеврой, которую он, впрочем, одолел и убил, Хольт получил серьёзные раны и сложный перелом ноги. Эта беда сильно подкосила ведьмачью карьеру Хольта. Тогда-то он и купил небольшое поместье Рокамора и отошёл от дел.

— Иногда берусь за заказы, — признался он Геральту. — Воронофф подбирает мне чудовищ полегче, и я снова выхожу на тропу. В этот раз я отправился на север специально, чтобы встретиться с тобой. Был там ещё в феврале, перезнакомился со многими — с дорожниками на Большом Тракте, со старостой, с солдатами. Эти знакомства, согласись, себя окупили.

— Кто он такой, этот Воронофф? Ты спрашивал о нём ту даму...

— Пампинею Монтефорте. Хозяйку борделя. И даму, само собой, даму до мозга костей. А Тимур Воронофф — мой агент.

— Эта госпожа Пампинея говорила, что вы разминулись. Что он вернулся в... В Бельвуар? Но мы туда не едем?

— Нет. Нам не по пути. Мы едем на юг, по королевскому тракту. Бельвуар на западе.

— А этот агент... Чем он, собственно, занимается?

— Узнаешь в своё время. Если, наконец, решишься насчёт моего предложения. Ну что? Надумал? Можем об этом поговорить?

— Может, позже.

— Как знаешь. Пришпорь коня.

***

В живописной долине, среди грабов, ольхи и ив, показались соломенные крыши. Из трубы лениво вился дымок. Хольт привстал в стременах.

— Мы дома.

— Ты хочешь сказать, — пробурчал Геральт, — ты дома.

— И ты тоже. Если примешь моё предложение.

— Если приму.

— Непростой ты случай. Ну да ладно, поехали.

В обнесённую частоколом Рокамору вели въездные ворота, открывавшиеся во двор. Там стоял дом — добротное строение из уложенных венцом сосновых брёвен под крутой камышовой крышей. Рядом располагались кладовая, конюшня, амбар, колодец, голубятня, баня и несколько сараев.

Через просторные сени попадали в людскую, а оттуда — в обширную горницу с изразцовой печью, из которой можно было пройти в несколько светёлок. К дому примыкали большая кухня и комнаты для прислуги.

Челядь состояла из управляющего, мрачного типа, вечно сидевшего над счетами, старшего слуги вроде оруженосца, младшего конюха и часто сменявшихся наёмных девок из деревни. Была ещё толстая, крикливая и своенравная баба, совмещавшая должности кухарки и экономки. Ей легко прощались крики и капризы — готовила она божественно. Геральту, привыкшему к однообразной и довольно скудной пище в Каэр Морхене, трапезы в Рокаморе каждый раз казались королевским пиром. За всю свою жизнь он не видел и не пробовал таких блюд, как завёрнутые зразы или голубцы, а уж баранина с овощами и вовсе казалась чем-то невообразимым.

Обжорство, безделье и наблюдение за прилетающими и улетающими почтовыми голубями длились недолго.

— Ты ведь понимаешь, — начал Хольт, ведя Геральта в амбар, — что в истории с тем дезертиром ты чудом избежал петли. Ты убил человека мечом. И никого не волнует, действовал ты из самообороны или защищая невинную жертву. Ведьмаков не любят. За убийство человека тебя могут вздёрнуть — что по приговору суда, что самосудом. Поэтому против людей лучше меч не обнажать. Для людей есть другие способы.

— Знаки?

— Не только.

В пустом амбаре в утоптанный земляной пол были вкопаны четыре столба с прикреплёнными к ним подобиями человеческих голов и торсов из твёрдой кожи.

— Всё, что я тебе здесь покажу, — Хольт скинул куртку, закатал рукава рубахи, натянул толстые перчатки для верховой езды, вторую пару протянул Геральту, — должно служить исключительно самообороне. Подчёркиваю особо: только и исключительно обороне. Ты ведьмак, а не разбойник и не головорез. Запомни это.

Геральт кивнул в знак того, что запомнил.

— В Каэр Морхене, — продолжил Хольт, — наверняка мало что изменилось с моих времён, а в мои времена мы регулярно дрались на кулаках. Здорово бить голым кулаком, да? Это так естественно и приятно, что, пожалуй, даже отдаёт чем-то первобытным. Иногда, впрочем, иначе как голым кулаком и нельзя, особенно, скажем так, в пылу момента. Но когда горячка уступает место трезвому расчёту, надо думать о возможных серьёзных травмах ладони, запястья, пальцев или всего разом. Удар голой рукой порой опаснее для бьющего, чем для битого.

— Поэтому, парень, не помешает подручное средство. Да-да, знаю, можешь не напоминать. У каждого твоего меча есть навершие — лучшего инструмента не сыщешь. Стоит также обзавестись ножом с крепкой рукоятью. Хорош кастет. Места мало занимает, а бывает чертовски действенен. Крепкую палку тоже стоит носить, хотя бы из-за собак. Они куда опаснее людей.

— Не говоря уже о мече, ноже или кастете, даже дубинку могут счесть оружием, опасным инструментом, применение которого — пусть даже для защиты — может иметь последствия, о которых я говорил. Поэтому стоит носить с собой что-нибудь неприметное. Кусок металла. Хотя бы ключ. Вот, держи. Именно такой.

— Бери, с сегодняшнего дня это твой ключ. Для ясности — он не подходит ни к одному замку, я подобрал его на помойке.

— Теперь быстро вспомним, что у нас есть на человеческой голове. Для демонстрации послужат эти человекоподобные манекены, сделанные из формованной горячим способом буйволиной кожи, специально по моему заказу.

— Брегма, попросту говоря — башка! — Хольт со всей силы врезал по кожаному торсу, аж пыль поднялась и столб зашатался. — Место соединения лобной и теменной костей, под которыми находятся лобная доля и двигательная кора — области мозга, отвечающие за движение. Хорошим ударом можно обездвижить. Ну, теперь ты. Ударь несколько раз по брегме. Отлично. Врождённый талант. А может, тренировки в Крепости?

— Висок, вопреки распространённому мнению, вовсе не лучшая цель. А вот если бить, то лучше в клиновидную кость, она вот здесь, я специально отметил краской. — Хольт снова ударил по манекену. — Под ней проходит височная артерия. Удар вызывает кровотечение и смерть. Разумеется, здесь применимо всё, о чём я говорил раньше. За убийство грозит петля. А ты, напоминаю, учишься защищаться, а не нападать.

— Глазничные кости, этому тебя наверняка тоже учили — уязвимое место. Сила удара передаётся на лобную долю, итог — потеря сознания. Теперь ты. Бей!

— Переносица и спинка носа, как знает каждый, кто дрался в молодости, легко ломаются и крошатся от удара. Прямой в нос вызывает жуткую боль и сильное кровотечение, порой этого хватает, чтобы вывести противника из боя. Но более крепкого и смелого, запомни, не выведет — только разозлит. Поэтому куда лучшая цель — слушай внимательно, это важно — глабелла, или надпереносье, расположенная на полдюйма выше основания носа. Очень чувствительная точка. Сильный удар повреждает лобную долю, итог — сотрясение мозга и потеря сознания. Давай, покажи мне несколько ударов по глабелле. Отлично!

— Под носом, чуть ниже на четверть дюйма, находится межчелюстной шов. Хорошая цель для кулака. Удар крошит передние зубы и носовые кости, что само по себе впечатляет и чертовски эффективно. Но это не всё. Верхнечелюстные кости соединяются с черепной коробкой, поэтому обычно следует сотрясение мозга. Я слышал также — сам не пробовал и не испытал — что сильный и точный удар в межчелюстной шов может повредить второй шейный позвонок, а именно его зуб, так называемый денс — чем бы он ни был. Результат, как меня уверяли — травма ствола мозга. Это остановит любого противника.

— Теперь о шее. Ударом в шею можно убить, если точно и сильно попасть вот сюда, за ухом внизу, в часть черепа, называемую сосцевидным отростком. Тоже отметил краской. Точный сильный удар в этот отросток, особенно чем-то вроде твоего ключа, рвёт позвоночную артерию, что идёт вот тут, в отростках позвонков. Разрыв позвоночной артерии — мгновенная потеря сознания и верная смерть. Если уж совсем припрёт кого-то убить, сосцевидный отросток — неплохой вариант. Давай, покажи удар по отростку. И ещё раз! Хорошо.

— Но главное в шее — гортань. У мужчин она выделена кадыком, или гортанным выступом, prominentia laryngea. У гномов и краснолюдов, как знаешь, такой выступ тоже есть, а у эльфов и прочих — нет. Но к делу: удар сюда вызывает внутреннее кровотечение, а опухающие ткани перекрывают трахею. Без немедленной помощи человек задохнётся. Тоже неплохой способ убить. Особенно если нужно тихо. Вижу, хочешь что-то спросить.

— Тот мужик в Спинхэме... Который женщину бил. Я не разглядел, куда ты его... Выжил?

— Природа бывает непредсказуема. Впрочем, не вижу смысла об этом переживать. И вообще думать. Продолжаем тренировку. Покажи-ка, Геральт, несколько хороших ударов в кадык. И на этом закончим.

На обед была крольчатина, тушёная с луком и сельдереем.

***

На следующий день взялись за палки. Отполированные временем дубовые жерди в три фута длиной. Вместо мечей.

Хромота, как выяснилось, не мешала Хольту фехтовать. Он крутился как волчок.

Атаковал без предупреждения, Геральт парировал квартой к приме, летящую на него с моллинетто палку отбил высокой правой секундой. Сам контратаковал терцией меццокеркьо, Хольт принял на форте терцией к кварте, крутанулся, молниеносно атаковал с финта. Геральт парировал примой и с полуоборота контратаковал сильным мандритто. Хольт отбил высокой октавой — необычным приёмом.

Стук палок разносился по двору. Такой громкий и частый, что даже управляющий с конюхом прибежали поглазеть.

— Ты, юный Геральт, любишь выходить из вольты и рубить мандритто. Сильное у тебя мандритто, тот дезертир в этом убедился. Удары мощные, но какие-то без грации, без изящества...

— На кой чёрт грация да изящество? Рубишь, чтобы убить.

— Но чтобы не впадать в рутину при убийстве, попробуй для разнообразия роверсо. То есть, если использовать терминологию Весемира, синистру. Удар столь же смертоносный, уверяю. Итак, наоборот: пассо ларго правой ногой, полуоборот, молинетто и роверсо. Потренируемся?

Они тренировались.

Больше часа ни одному не удалось попасть по другому палкой. С тем же успехом они могли бы сражаться без защиты.

— Неплохо, молодой ведьмак, неплохо. Весемир, как я погляжу, ничего не растерял и по-прежнему отлично учит. Финис, на сегодня хватит. А напоследок... Маленькое мементо.

Он молниеносно атаковал, гран пассата правой ногой и такое мощное молинетто, что Геральту пришлось парировать серпентиной. Хольт из прогиба корпуса сделал финт мандритто в левый висок, молинетто, контратемпо пассо ларго левой ногой, повторное молинетто, трамаццоне и...

В глазах у Геральта вспыхнуло, и он неожиданно для себя оказался на земле. Жёстко приземлился на задницу. В голове гудели и звенели рои пчёл. Он получил по виску, очень сильно. Хорошо хоть кожаная защита пригодилась.

— Что это было? — спросил он ошеломлённо.

— Грация, Геральт. Грация и изящество.

***

Тело Хольта, когда он разделся в бане, оказалось картой ранений и хроникой несчастных случаев.

— Вот здесь — кикимора, — он указал на полукруглый ряд следов от зубов на левом бицепсе. — Застала врасплох.

Жуткий шрам на лопатке оказался памяткой от когтей серпоклюва. Рубец над правым бедром оставил коготь грифона, левое плечо отметили клыки виппера.

Самый отвратительный след остался после схватки с меганеврой. Левое бедро старого ведьмака было изуродовано, помимо следов челюстей на нём виднелись следы хирургических разрезов и швов, от бедра почти до колена.

— К этому, — Хольт окатил себя водой из ушата и хлестнул по спине берёзовым веником, — добавляется ещё и икра, гляди. Знаешь, кто меня так отделал? Дворовый пёс, обычная дворняга. Прикончил я сукина сына. Ну и ещё череп, бывают головокружения. Схлопотал кружкой по башке в таверне в Новиграде. Да-да, молодой Геральт. Ведьмачья кожа — это летопись. Зимой, когда вернёшься в Рокамору, рассмотрим и подсчитаем твои мемуары. Потому что без них не обойдётся. Я не пугаю тебя. Констатирую факт.

Медальон на шее Хольта изображал голову змеи с большими ядовитыми зубами.

Геральт долго не решался задать вопрос. Настолько долго, что, в конце концов, Хольт ответил сам. Без вопроса.

— Да, я был в Каэр Морхене тогда, тридцать пять лет назад. Когда-нибудь и об этом тебе расскажу. Не сегодня.

— Но...

— Тогда я носил другое имя. Неудивительно, что Весемир скрыл его от вас, я говорил — наши пути разошлись. А я вернулся к настоящему имени и фамилии. Потому что знал их, надо тебе сказать.

— Когда мать подкинула меня, — пояснил он, видя вопросительный взгляд Геральта, — где-то в Ковире вроде бы, она вложила в люльку записку. Бывает, что грамотные прикладывают подкидышу записку с данными... обычно только дату рождения. Иногда имя, а порой и имя отца или даже его фамилию. Добрые женщины из ковирского сиротского приюта сохранили записку и передали ведьмакам, которые забирали меня из приюта. А когда я прощался с Каэр Морхеном — а прощание не было тёплым — Весемир раскрыл мне настоящие данные. Потому что у Весемира, как и у старого Бирньольфа до него, есть архив таких записок от подкидышей, но он никому не позволяет в него заглядывать. Хотя иногда делает исключения.

— Это точно, — оживился Геральт. — Оттуда я знаю, что моего друга Эскеля на самом деле зовут Эсау Келли Каминский. Но Эскелю фамилия не понравилась. И его можно понять. Он придумал себе сокращение от обоих имён.

— А тебе, когда ты отправлялся, Весемир раскрыл, кто ты?

— Нет.

***

— Когда научишь меня этому финту? Этой... грации? Мандритто, потом дважды молинетто и трамаццоне...

— Во-первых, я не учитель фехтования. А во-вторых...

— Что?

— Должны же остаться у меня перед тобой какие-то маленькие секреты, верно?

***

— На, примерь.

Куртка была из мягкой кожи, с набитыми на плечах и рукавах серебряными клёпками.

— Новёхонькая, а уже не сходится на брюхе. А на тебе, надо же, сидит как влитая. Ну что ж, теперь она твоя. А вот ещё и перчатки в комплект. Не благодари.

***

Наконец, а было это в середине мая, в начале месяца Блатэ, пришла пора прощаться с Рокаморой. С избитыми кулаками кожаными манекенами. С тренировками на палках. С набитым гороховой соломой тюфяком. С мясными рулетами, голубцами и блинами с мёдом.

Пришло время садиться в седло.

Престон Хольт проверил ремни и торока на вьюках Геральта. Осмотрел подпругу и пряжки путлищ. Стремена.

Потом проверил всё ещё раз.

— Окончательного решения, — произнёс он, наконец, — насчёт сотрудничества со мной ты так и не принял. Не настаиваю, не принуждаю, договор на подпись не подсовываю. Пока действуем на основе добровольности и взаимного доверия.

Ворота Рокаморы раскрылись со скрипом и лязгом.

— Отправляйся на тракт, ведьмак Геральт.

Глава пятая

Нижняя Мархия с юга опиралась на реку Понтар. Властвовал там издревле род Мансфельдов, господ богатых и своевольных, имевших собственное войско. В 1215 году от Возрождения они вторглись с оружием в королевство Аэдирн и, перейдя Понтар, расширили свои владения до речки Дифне, провозгласив здесь новую границу Мархии. Король Видемонт Аэдирнский признал это поводом к войне и обрушил на захватчиков всю мощь своего войска. В жестоких сражениях Мансфельдов оттеснили обратно за рубеж Понтара. С тех пор там постоянно вспыхивают стычки, и границу прозвали «пылающей».

В гербе у Мансфельдов голова вепря — серебряная, кабанья голова, вырванная с кровью. Таков же герб и всей Мархии.

Болдуин Адовардо, «Новое описание королевства Каэдвен»

Глава пятая

Его Высокопревосходительству Господину Префекту Стражи Эстевану Трильо да Кунья в Ард Каррайг

Писано в Бан Филлиме, 22-го мая, в 8-й год правления светлейшего короля Миодрага

Ваше Высокопревосходительство,

покорнейше доношу, что согласно приказу установил за имением, именуемым Рокамора, строжайший надзор. К прискорбию моему, вынужден уведомить, что внутри имения осведомителя более не имею, поскольку подозреваемый ведьмак Хольт что-то пронюхал и моего человека из имения выставил, перед тем жестоко отходив. Грозился подозреваемый Хольт, что осведомителю, прошу прощения, ноги из задницы повыдергает, что само по себе о его злодейской натуре свидетельствует и наказания требует. Что творится в имении и о чём там толкуют, знать более не могу и донести не в силах, как бы того ни желал, за что прошу меня извинить.

Докладываю, однако, что второй ведьмак, молодой, который в имении Рокамора с ранней весны укрывался, примерно в середине мая выехал оттуда верхом и по тракту направился к Западной Мархии.

Что до подозреваемого Хольта, тот из имения ни на шаг не выходил, а лекаря туда призывали, из чего заключаю, что с увечьем оного Хольта не всё ладно. О чём покорнейше доношу, в своей пожизненной преданности заверяю и всяческого благоденствия Вашему Высокопревосходительству желаю.

С глубочайшим почтением, Угер Золтери, королевский следственный агент

***

Городок Бельвуар лежал в лесистой долине. С холма, на который въехал Геральт, его можно было хорошо рассмотреть. И оценить, что Бельвуар был, по меньшей мере, вдвое больше посещённого в марте Спинхэма. Застройка городка казалась куда более плотной, с холма виднелась паутина тесных улочек, настоящий лабиринт. Хорошо, что место, куда направлялся Геральт, находилось на самой окраине, и блуждать в этом лабиринте не было нужды.

Городок окружало кольцо огородов и садов, полных красиво цветущих яблонь и вишен.

Здание с крутой крышей из красной черепицы было единственным на улочке, к которому доступ преграждал забор — высокий, не позволявший разглядеть, что за ним. В заборе были широкие двустворчатые ворота под навесом, для конных повозок. Глубокие колеи говорили о том, что повозки въезжали туда часто. Рядом с воротами была калитка, а над ней висел медный колокол.

Геральт потянул за верёвку, колокол зазвонил громко и звонко. Вскоре калитка открылась, в ней стоял привратник.

Привратником был здоровенный детина. Носил он кафтан из кроличьих шкурок. Чтобы сшить кафтан для человека обычных размеров, требовалось тридцать таких шкурок. Привратник отличался от обычного человека ещё на тридцать.

Увидев две рукояти над правым плечом Геральта, он нахмурился, но ни о чём не спрашивая, указал на въездные ворота. Те тут же открылись, и Геральт въехал внутрь.

На небольшом дворе появились ещё двое. Обычных размеров. Кроличьих кафтанов они не носили, но если что, тридцати шкур им бы хватило в самый раз. Один сразу занялся конём. Второй молча забрал у Геральта оба меча.

У дома было элегантное крыльцо с балюстрадой и покатым навесом на четырёх резных столбах. На крыльцо вели ступеньки, перед которыми Геральту велели встать.

Стояние затягивалось. Определённо дольше того, что Геральт мог бы счесть обычным и допустимым. К счастью, на крыльцо, наконец, вышел смуглый мужчина в бордовом кафтане с золотым цветочным шитьём и двумя рядами позументовых пуговиц. В руке он держал батистовый платочек, которым то и дело вытирал губы.

— О, молодость, — сказал он, впиваясь в Геральта чёрными глазами, — тебе лишь бы над всеми возвышаться. И цвести пышным цветом. Ах! Кто из нас не был ребёнком? Почти каждый.

Геральт промолчал.

— Если бы ещё, — мужчина вытер губы платочком, — этой молодости немного опыта сопутствовало. Чуточку эксперьенции. Эмпирии. Но вот в чём загвоздка — чтобы всё и сразу. Либо одно, либо другое. Престон Хольт, полагаю, знает, что делает?

Геральт ни подтвердил, ни опроверг.

— А ты, юноша, знаешь, что делаешь?

Геральт пожал плечами. Мужчина вздохнул.

— Я Тимур Воронофф.

— Геральт.

Тимур Воронофф вытер губы платочком. Облокотился на перила.

— Геральт. Как простенько. Не хотел украсить приёмное имя каким-нибудь «де»? Дворянской приставкой? Ах, понимаю. Не любим болтать. Предпочитаем работать мечом? Достойно восхищения и аплодисментов. Что ж, и мне это принесёт прибыль. Входи. Нужно кое-что обсудить.

Приглашение, как оказалось, вовсе не распространялось на дом, а только на большую, хотя и крайне скудно обставленную прихожую. Тимур Воронофф указал Геральту на стул у столика, сам сел напротив.

Из глубины дома доносились голоса детей, троих – не меньше. Оттуда же тянуло приятным запахом яичницы. На сале. Или на ветчине.

Воронофф наконец сложил платочек и спрятал его за пазуху.

— Обсудить, — начал он, — нужно, прежде всего, вопросы организационные и финансовые. Полагаю, твой договор с Хольтом в силе? Ведь вы заключили какой-то договор, не так ли?

— Действуем на основе добровольности и взаимного доверия.

— Иными словами, устная договорённость. Что не меняет того факта, что ты выходишь на ведьмачью тропу как его per procura.

Геральт не знал, что такое per procura, но смысл угадал. И подтвердил кивком.

— Следовательно, автоматически, — продолжил Воронофф, — то есть per facta concludentia, на тебя распространяется договор Хольта со мной. Я отныне, то есть с двадцать первого мая тысяча двести двадцать девятого года, твой эксклюзивный агент на территории королевства Каэдвен и всех четырёх его Марок. Моя комиссия — десять процентов. С каждого твоего ведьмачьего заработка.

Геральт кивнул.

— Теперь о финансах. Хольт снабдил тебя какими-нибудь средствами?

— У меня пятьдесят марок.

— Получишь ещё пятьдесят и три дорожные ассигнации по двести марок каждая, на непредвиденные случаи. Эти случаи, если возникнут, разберёшь со мной по квитанциям, так что не забывай каждый раз требовать расписку. А твои per diem на содержание и мелкие расходы составят пять марок общим счётом, начиная с сегодняшнего дня. Эту сумму можешь, разумеется, вычитать из своих заработков.

— Сколько брать за ведьмачьи услуги, оставляю в целом на твоё усмотрение, полагаю, у тебя достаточно знаний, чтобы соотнести риск с размером оплаты. Однако не порть рынок. Ни в коем случае. Хольт никогда не брал меньше пятидесяти крон. Ты тоже не продешеви.

— Напомню: официальная валюта Каэдвена — марка, но новиградские кроны здесь в ходу, и часто цены, особенно высокие, считают именно в кронах. Средний и более-менее стабильный курс — пять марок за крону.

— Наличными не обременяй себя без нужды, вноси всё на мой субсчёт в краснолюдских банках или конторах, у Вивальди, Чианфанелли, Мантовани или Бони. Везде у меня открыты счета, при взносе достаточно назвать моё имя. Если тебя наймёт какая-нибудь официальная структура, скажем, местные власти, обычно возможен расчёт сразу через банк, безналичный. Ясно?

Геральт кивнул.

— И раз уж речь о безналичных расчётах — не принимай никакого бартера. Бывает, за услугу предложат свиную полутушу, клетку кур или ночь с местной красоткой. Особенно последнее может тебя соблазнить, но, повторяю, никогда не соглашайся. И дело не только в том, что с такого бартера трудно посчитать мою комиссию. Не порть рынок. И себе репутацию. Потерять легко, вернуть трудно.

Дети внутри дома притихли. Видно, ели.

— Как тебе, должно быть, известно, — начал Воронофф, — королевство Каэдвен состоит из центральной области, именуемой королевской, которую окружают Мархии. Название «мархия» или «марка», опять же, как тебе наверняка известно, происходит от меток – пограничных знаков...

— Мне это известно.

— Когда создавался Каэдвен, — Воронофф пропустил слова Геральта мимо ушей, — предполагалось, что у него не будет чётко очерченных границ. Задачей и смыслом существования каждой Мархии было продвигать свои метки всё дальше и дальше, расширяя пределы королевства. Поначалу так оно и было, хотя сейчас границы королевства по большей части устоялись. Но экспансия, пусть и в куда меньших масштабах, продолжается — поселенцы расползаются во все стороны и осваивают приграничные пустоши. А в пустошах, как им и положено, полно чудовищ. Так что на отсутствие работы, сдаётся мне, тебе жаловаться не придётся.

— Давайте перейдём ad rem, — Воронофф явно упорствовал в использовании незнакомых Геральту выражений. — Предлагаю тебе отправиться на север, в Верхнюю Мархию. Там идёт строительство Большого Тракта — прорубают просеку через леса Пустульских гор. Ведьмака там ждут, не дождутся. Правда, до меня дошло, что вы с Хольтом успели нажить там врагов, но не беспокойся — я постарался уладить это дело.

— По пути связывайся с местными властями и посматривай на развилках на столбы с табличками. Так принято оповещать, что где-то требуется помощь и нужен ведьмак. Было время, когда такие таблички не вешали, а ведьмаков в Каэдвене на дух не переносили... Ты ведь знаешь об этом?

— Знаю.

— Поясню, — Воронофф поднял голову, — я не пытаюсь тебя учить или проверять твои знания. Я выполняю обязанности агента, а обязанность агента — информировать. Так вот, продолжу. Тяжёлые времена для ведьмаков, о которых я упомянул, быстро миновали. Люди поняли, что если речь о монстрах или чарах, то спасения можно ждать только от вас, больше не от кого. Любить-то вас здесь в Каэдвене не любят, на шею не бросаются и цветов под ноги не сыплют, но как припрёт — зовут на помощь и готовы за неё платить.

Дети в доме, видимо, закончили завтракать, потому что снова подняли шум. Воронофф несколько раз оглянулся, недвусмысленно намекая, что пора заканчивать разговор.

— Вопросы есть?

Геральт помолчал, собираясь с мыслями.

— Эти тяжёлые времена для ведьмаков, — спросил он, наконец, — это примерно тысяча сто девяносто четвёртый год?

— Примерно так, — Воронофф прищурился, — именно.

— Хольт тогда был в Каэр Морхене, верно? Что там произошло?

Воронофф некоторое время разглядывал Геральта. Потом промокнул губы платком.

— Судя по твоему вопросу, — произнёс он, наконец, — сам Хольт тебе ничего не рассказал. Так почему же должен рассказывать я?

— Обязанность агента — информировать. Вот и информируй.

— Информирую, — отозвался после недолгого молчания агент, — что касательно затронутого вопроса мне нечего сообщить. А теперь прощай. Садись в седло и отправляйся в путь.

Глава шестая

— Вы изучаете бестиарии, чтобы обрести знания о тех, с кем вам предстоит сражаться. Но помните: знания — это не всё. Книги научат вас тому, что мы уже познали — чудовищам, о существовании которых мы знаем. Книги также откроют вам глаза на то, что нам ещё предстоит узнать — на чудовищ, о которых мы знаем лишь то, что они существуют. Но никакой бестиарий и никакая книга не подготовят вас к тому, о чём мы даже не подозреваем. К чудовищам, само существование которых нам неведомо.

Весемир из Каэр Морхена

Глава шестая

Деревня — добрых три десятка дымов — раскинулась в излучине речки с пологими берегами, заросшими аиром. Неподалёку сверкала на солнце гладь небольшого пруда в кольце ив. За деревней темнел бор — чёрная стена чащобы и вековых деревьев.

Разбитый тракт вёл прямиком в деревню, на площадь. Но доступ преграждало одинокое подворье, отстоящее примерно на полёт стрелы. Оттуда даже издалека доносился звонкий дзинь-дзинь-дзинь металла о металл.

Первыми его заметили рывшиеся в крапиве цесарки, подняв невообразимый гвалт. Дело обычное — почти все крестьяне держали цесарок, ничто так не предупреждало о чужаках, как эти птицы. И только потом, когда он уже почти въехал во двор, проснулись собаки. Брехливые и злющие, но, к счастью, на привязи.

Металлический звон доносился из-под открытого навеса. Там мерцал огонь. Время от времени вырывался пар.

Геральт спешился, набросил поводья на кол.

Внутри, в отблесках пламени, подросток лет пятнадцати качал мехи, повисая на верёвках, приводящих устройство в движение. Низушек в кожаном фартуке стоял у наковальни, колотя молотом по подкове, зажатой в клещах. Он заметил Геральта, но не перестал бить. Геральт ждал, не подходя ближе.

Низушек прекратил ковку, окунул подкову в кадку. Зашипело, вырвался зловонный пар.

— Ну и?

— Табличка на развилке. «Требуется ведьмак».

Низушек бросил подкову на стопку других. Отложил молот, вытер со лба пот. Перемазанный сажей, в мерцающих отблесках жара, он походил на чертёнка.

— Может, и требуется, — проговорил он, даже не взглянув на Геральта. — Тебе-то что?

— Я ведьмак.

— Да ну? — Низушек глянул с недоверием. — Ты? Ведьмак? Небось, со вчерашнего дня.

— Подольше. Немного.

— Ну да, вижу, что немного. Без обид, но хоть волос белый, а мордашка молоденькая. И щетина жиденькая. Немудрено обознаться. Вот и хотел убедиться.

— Убеждаю. Кто у вас старейшина? И где его найти?

— Искать без толку. И в деревню соваться тоже.

Геральт помолчал. Прикидывал, поможет ли использование крепких словечек или навредит.

— Если в деревню не поеду, — спросил наконец, — как узнаю, в чём дело? От кого?

— От меня. — Низушек махнул парню, чтоб оставил, наконец, мехи в покое. — Как звать-то?

— Геральт.

— А я — Август Хорнпеппер. Здешний кузнец. Табличка на развилке — моих рук дело. Потому как грамотный я. Учёный. Вот старейшины мне и поручили дело — табличку написать и ведьмака, когда явится, встретить. Стало быть, приветствую.

— А в деревню, — продолжил он, видя, что Геральт не ответит на любезность, — соваться не надо. Велено не пускать. Никак, понял?

— Нет.

— Не хотят они тебя там! — выпалил местный кузнец. — Не хотят, и всё тут. Мне поручили дело, со мной говори и со мной уговор заключай. Со мной. Я ведь не только низушек, но ещё и кузнец. К низушку никакие чары не липнут, а к кузнецу никакая нечисть не подступится. Я ведьмака не испугаюсь.

— А что ж деревенские такие пугливые?

— Насмешничаешь? Всем известно, что за ведьмаком всякая зараза тянется и скверна, что он всегда какую-нибудь хворь может притащить, даже мор. И что потом прикажешь делать — сжигать всё, к чему прикоснётся? К тому же девок молодых в деревне видимо-невидимо, а за ведьмаком разве углядишь? Околдует, попортит, и вот тебе — поди потом замуж выдай.

Говоря это, кузнец скалился. А подмастерье, разинув рот, глядел на Геральта со страхом.

— Ладно, — низушек посерьёзнел, — хватит шуток. Садись, вон там, на лавку.

— Не жалко лавки? Ведь придётся, поди, сжечь?

— Я не боюсь. Тут кузница, тут чары не действуют.

Геральт сел. Август Хорнпеппер тоже сел, на табурет напротив. Подмастерье примостился на земляном полу в углу.

— Этак с год назад, — начал низушек, — приключился в деревне мор. Скотина дохнуть стала. Тёлки да волы. Куры нестись перестали. Мужик сено косил, косой порезался. Баба одна дитя потеряла. Мальчонка с чердака свалился, ногу сломал. Староста медвежьей болезнью маялся, день и ночь с нужника не слезал. Словом, бед не счесть. Думали люди, думали, да и надумали — порча это.

Геральт вежливо молчал.

— А жила в деревне старуха, — продолжил после паузы Август Хорнпеппер. — Старая ведьма, скрюченная как коромысло, с бородавкой на носу. Травами промышляла. Её и заприметили — возле курятника крутилась, того самого, где куры нестись перестали. Да ещё в пруд наплевала, а вскоре рыба кверху брюхом всплыла. Ну и взяли эту старуху, да в тот же пруд её. Бултых! Глядят: не тонет. Стало быть, ведьма. Выловили...

— И сожгли.

— Да. Но сперва шею свернув.

— Слушаю дальше.

Август Хорнпеппер прохрипел, сплюнул в кадку с водой.

— Был у старухи кот, — продолжил он. — Здоровенный чёрный бандюга. Известно, для чего такой кот у ведьмы водится. Хотели поймать и тоже спалить, да удрал, паршивец. В лес утёк, только его и видели.

— И?

— И началось. Пошёл парень за хворостом, сгинул. Через три дня нашли. С лица кожа до костей содрана, рука наполовину отгрызена, живот вспорот, кишки наружу. Потом ещё один. И так же: когтями располосован, изгрызен, требуха наружу. Потом ещё один, точь-в-точь. Сразу видать: кошачья работа. И подтвердилось.

— Что подтвердилось? И как?

— Один выжил. С месяц назад дело было. Кишки обеими руками придерживал, но как-то до деревни дополз. Перед смертью подтвердил. Кот. Чёрный. Громадный. С телёнка размером. Тут всё ясно стало, порешили. Это кот ведьмы. Магией вырос и мстит за хозяйку.

— Продолжай.

— В лес уже никто в одиночку не ходит, только гуртом. Да и то непросто такую ватагу собрать — все ведь трясутся от страха. А там лесные поляны, косить надо, иначе без сена останемся. Вот старейшины и порешили ведьмака кликнуть. Деньги собрали. Велели табличку сделать — я сделал, повесил. Рад, что так скоро объявился. Мечи, гляжу, при тебе. А у меня их деньги на сохранении. Убьёшь чудище — получишь плату.

— Мне надо убить кота. Кота ведьмы?

Август Хорнпеппер помолчал.

— Я кузнец, — сказал он, наконец, пристально глядя на ведьмака. — Никаких чар не боюсь, хоть сам тут чародейством занимаюсь. А ты как думал — как это делается, чтобы твёрдое железо размякло и под молотом любую форму приняло? Это огненная магия и сила нечистая, не иначе. К тому же я низушек. На мне всё как с гуся вода.

Геральт промолчал. Кузнец снова хрипло откашлялся, сплюнул.

— Я ко всему привычный, — продолжил он. — К болтовне про колдовство тоже. Потому как испокон веков случалось, что скотина дохла, а куры нестись переставали. Рыба всплывает, когда вода цветёт. Косари режутся, когда спьяну за косы берутся. А что староста с поносом мается? Тоже, что ли, сверхъестественное? Да покажите мне, милые мои, что-нибудь естественнее поноса. Вывод-то напрашивается простой: не было тут ни чар, ни порчи, ни чертовщины никакой. Невинную бабу придушили, вот и всё. Вижу, тебя совсем не трогает то, что я говорю.

— Я тоже привычный.

— В твоём ремесле иначе нельзя, это понятно. Что ж, пусть каждый своим делом занимается. Моё дело – наковальня да молот. Невинную бабу убили – это дело старосты и судов. А твоё, ведьмачье дело – разобраться с тем, что в лесу людей убивает. Потому что убивает там что-то. Хотя готов поспорить, что это вовсе не бабкин кот. А? Как думаешь, молодой ведьмак?

— Для простоты, — ответил Геральт после паузы, — пусть будет кот. Название подходит не хуже других. Давай перейдём к деталям. Сколько у тебя в казне? Сколько деревня за кота заплатит?

Кузнец снова помолчал какое-то время. Потом причмокнул.

— Велели мне, — сказал, наконец, — хорошенько с тобой поторговаться. Начать с двухсот... Погоди, не мотай головой, дай договорить. Они хоть и бедняки, но не заслуживают, чтобы я тут торговался. Готовы дать максимум пятьсот марок, столько собрали. Так и порешим, без торга.

Молчание Геральта он принял за согласие, и правильно сделал.

— Разумеется, — добавил как бы между прочим, — о предоплате и речи быть не может. Даже о задатке не заикайся. Я понимаю их опасения. Ведь если бы меня, к примеру, местные считали мерзким выродком, что невинных женщин убивает, чуму разносит да миазмы, извращенцем, падким до девок, если бы брезговали мной так же, как они тобой... Я бы не посчитал особо бесчестным взять деньги вперед, да и дать дёру. Пусть получат по заслугам. Не думал об этом?

— Нет. Ни секунды.

— Так я и думал. В общем-то, был уверен. Но что, и спросить нельзя?

***

От кузницы до опушки бора было четверть стадия. На полпути стояло нечто, что, видимо, ещё осенью было возом с сеном, а теперь превратилось в заросшую руину, от былого великолепия которой остались только ходовая часть да колёса, сработанные колесным мастером из материала получше, чем всё остальное. Три колеса, четвёртое было сломано. Нетрудно догадаться, что повреждённый воз бросили в панике, распрягли лошадь и бежали со всех ног. И не нашлось смельчаков вернуться за повозкой.

Геральт остановился у воза, немного понаблюдал за опушкой леса. Потом приступил к приготовлениям. По правилам, вбитым в него в Каэр Морхене.

Достал меч. Оружие заметно отличалось от обычных боевых мечей такого класса. Ведьмачий меч, выкованный из метеоритной стали, имел общую длину сорок с половиной дюймов, из которых на клинок приходилось двадцать семь с четвертью. У обычных мечей клинок был либо на дюйм короче, либо на дюйм длиннее. Ведьмачий меч весил тридцать семь унций. Обычные мечи, даже те, что короче, как правило, были куда тяжелее.

Проверил остроту клинка. В общем-то, зря – проверял ведь только вчера. Но правила есть правила.

Из сумки достал небольшую шкатулку. Нажал пальцем потайную защёлку, открывающую крышку. Внутри, в мягких отделениях, тесно стояли флаконы из тёмного стекла. Их крышки выстроились ровными рядами, словно солдаты на плацу. Геральт закрыл глаза. Он умел – обязан был уметь – распознавать флаконы на ощупь, помнить их место в шкатулке и безошибочно определять форму крышки подушечкой пальца. Коснулся флаконов, опознавал один за другим. Лечебные эликсиры: Иволга, Чёрная Чайка и Чайка. Морфующие: Трясогузка, Дрозд и Цапля. Метаморфующие: Козодой и Чечевица.

Отхлебнул по глотку из двух – Дрозда и Цапли. Решил, что этого хватит.

Бодро зашагал к лесу по траве, что была выше колен.

Закат был цвета копчёного лосося.

***

Много позже – хотя и очень неохотно – Геральт мысленно возвращался к тому происшествию. И каждый раз приходил к выводу, что выжил, по сути, случайно. Что его собственная заслуга в выживании была минимальной. Что жизнь ему спасло в первую очередь время года. А во вторую – тот факт, что кот, которого он должен был убить, вовсе не был котом.

***

Лес был весенний, редкий, залитый лунным светом. И по-весеннему устланный ковром прелой листвы и прошлогоднего сухостоя. И всё же, будь это настоящий кот, атака из засады прошла бы бесшумно. Но это был не кот – его когти не прятались в мягких подушечках лап. И выдал его хруст сухой ветки. А реакции ведьмака после эликсиров были достаточно быстры, чтобы увернуться от коварного нападения.

Он отпрыгнул, а точнее, резко метнулся в сторону, упал на колени – туша атакующего чудовища лишь скользнула по нему, когти едва задели плечо. Тварь изогнулась в прыжке словно лента, бросилась в новую атаку, ещё не коснувшись земли. Геральт не успел встать с колен, но успел выхватить меч. И ударил.

Удар вышел неточным, лезвие меча только скользнуло по плоской голове твари и срезало часть скальпа вместе с растущим из башки пучком щупалец. Зоррил – Геральт теперь понял, что это был именно зоррил – припал к земле, затряс головой, разбрызгивая кровь. Он больше смахивал на ящера, чем на большого кота, хотя эти пучки щупалец на башке действительно могли сойти за кошачьи уши, да и белые клыки в пасти тоже наводили на мысль о коте. Длинным хвостом, шуршащим по сухим листьям, тварь тоже пользовалась по-кошачьи – для равновесия в прыжках.

Зоррил прыгнул на ведьмака длинным броском. Геральт и на этот раз увернулся, но опять же без всякой грации – скорее отчаянным рывком, чем ловким уклонением. Но снова сумел ударить, размашисто и неуклюже, зато метко – почти отсёк одну из передних когтистых лап зоррила. Несмотря на это, чудовище успело зацепить ведьмака когтями другой лапы, но они, вместо того чтобы разорвать плоть, лишь проскрежетали по серебряным заклёпкам куртки. Зоррил рухнул на траву, а ведьмак рубанул сверху что было сил. Кровь хлынула фонтаном, монстр жутко взвыл, но даже с распоротым брюхом уже готовился к новой атаке. Геральт подскочил, ударил, клинок достал до позвоночника, зоррил свернулся, закричал страшно, почти по-человечески, ведьмак рубанул ещё раз, лезвие дошло до спинного мозга. Зоррил забился, раздирая когтями землю. Геральт ударил снова, перерубая позвонки в другом месте. Зоррил визжал и метался, Геральт рубил. И тоже кричал. Зоррил выл, Геральт рубил. Раз за разом, как дровосек топором. Зоррил уже не выл, только хрипел.

Прошло немало времени – и потребовалось ещё несколько ударов – прежде чем он затих.

Луна выглянула из-за туч, просвечивая сквозь голые ветви деревьев. В её сиянии разбрызганная кровь казалась чёрной как смола.

Геральт рухнул на колени, и его вырвало. Рвало его долго. А поскольку желудок был почти пуст, процесс оказался очень, очень мучительным.

Извергаемые эликсиры жгли горло огнём.

Глава седьмая

Открытие нового блюда приносит человечеству больше счастья, чем открытие новой звезды.

Жан-Антельм Брилья-Саварен

Глава седьмая

Ежемесячное собрание Благородного Братства Гурманов было созвано – как обычно – в первую среду месяца, выпавшую на третье июля. Местом встречи, как всегда, служил рыцарский зал королевского дворца в Ард Каррайге. За столом, выстроенным подковой, расселись члены Братства в полном составе – двадцать три человека. Болтовню и разговоры за туссентским вином и солёным миндалём прервало торжественное появление двадцать четвёртого члена Братства, короля Каэдвена, Его Величества Миодрага Первого.

Король вошёл в зал один, без пышности и фанфар, и приветствовали его также без помпы – никто не встал с места и не зааплодировал.

— Приветствую, уважаемые Собратья, — начал король, едва усевшись на почётное место посередине стола.

На время собраний Братства его члены, независимо от титулов и рангов, называли друг друга Собратьями. Сам король в эти часы переставал быть королём и становился Президентом.

— Блюдо, которым мы сегодня порадуем свои нёба, истинный деликатес, — продолжил деловито Президент, — мы обязаны, как и многими предыдущими яствами, уважаемому Собрату Метцгеркопу, владельцу многих известных нам ресторанов. А вот и само блюдо! Прошу!

Речь встретили тостами. Туссентское вино быстро исчезало из кувшинов, слуги проворно сновали с новыми.

В зал вошёл, гордо выпрямившись, главный королевский повар, praefectus culinae. За ним, словно солдаты на параде, промаршировали четверо пузатых помощников в белоснежных фартуках и колпаках, вооружённые длинными ножами и тесаками размером с боевые бердыши. Следом появились четверо поварят, сгибавшихся под тяжестью огромных деревянных носилок. На носилках, в венке из печёных яблок, покоилось...

Собратья охнули в один голос.

— Клянусь богами! — воскликнул священник Иммергут. Священник часто клялся богами и взывал к их инстанции. Относительно того, верил ли он в них сам, были обоснованные сомнения. — Клянусь богами! Господин Президент! Что это такое?

— Птица, — заявил, отхлебнув из кубка, Абелард Левесли, главный королевский инстигатор. — Это явно птица. То есть, пернатая дичь.

Трудно было не согласиться с прокурором. В некотором роде. Покоившееся на носилках существо имело румяную после запекания кожу, усеянную бугорками от выщипанного оперения, а также крылышки, ножки, шею и гузку, в которую повара декоративно воткнули с десяток зелёных, отливающих павлиньим блеском перьев. Что до шеи, то она, торчавшая вверх словно корабельная мачта, была длиной примерно в сажень и заканчивалась головой — черепом — размером с арбуз, вооружённым массивным клювом длиной не меньше локтя.

Сама же птица, источавшая восхитительный аромат жаркого и майорана, весила, на глаз, около трёхсот фунтов.

— Эта штука весит фунтов триста, — прикинул Руперт Мансфельд, маркграф Нижней Мархии. — На глаз.

— Это Птица Рух, — определил Актеон де Ла Миллере, королевский герольдмейстер, секретарь Братства. — Без сомнения, легендарная Птица Рух.

— Легендарная, именно, — произнёс глубоким басом Сириус Вайкинен, маркграф Озёрной Мархии. — Птица Рух — это мифическая птица. Таких птиц не существует!

— Нет, существуют, существуют, — возразил Властибор из Поляны, посол королевства Редании. — На Островах Скеллиге их видят, редко, правда, но видят. Только рухи выглядят иначе. Этот тут словно страус... Огромный страус?

— Это не страус, — отрезал Мансфельд. — Только гляньте на этот клюв. Это, чёрт побери, какая-то диковина.

— И впрямь диковина, — злорадно усмехнулся Ян Эйхенхольц, главный королевский егермейстер. — Эй! Господин Президент и вы, Собрат Метцгеркоп! Уж не мистификация ли это? Может, искусственная конструкция из разных частей разных животных?

— Категорически нет, — возразил король, прежде чем возмущённый Эзра Метцгеркоп успел вскочить со стула. — Отвергаю предположение о мистификации или искусственной конструкции. Впрочем, пусть выскажется наука. Собрат Крофт!

— Полагаю, — начал престарелый Эвклид Крофт, ректор Академии Магии в Бан Арде, — что это одна из так называемых птиц ужаса. Вероятно, мамутак, Aepyornis maximus. Правда, эти птицы вымерли...

— Да и пусть себе вымерли, чёрт с ними, — воскликнул Мансфельд. — Главное, что одна уцелела и дала себя зажарить. Выглядит аппетитно! И пахнет божественно! Ну-ка, господа повара, принимайтесь разделывать эту птицу!

— Прежде чем птицу разделают, — вмешался король Миодраг, — уважаемый Собрат Метцгеркоп порадует нас рассказом. Узнаем, каким образом этот эпиорнис попал на наш стол. Собрат Метцгеркоп, просим!

Эзра Метцгеркоп отхлебнул из кубка, откашлялся.

— Наверняка вы знаете, уважаемые Собратья, — начал он, — кто такие ведьмаки. Так вот, примерно за неделю до Солстиция один ведьмак объявился в Западной Мархии, в городе Берентроде. И случилось...

***

Illustrissimus Эстеван Трильо да Кунья Praefectus vigilum Ард Каррайг

Из города Берентроде, дня 23 месяца июня года 1229 после Возрождения

Illustrissime господин Префект,

тотчас по получении донесения касательно означенного ведьмака, как того требовала важность дела, я statim им занялся. Незамедлительно направил своих соглядатаев non neglexi, дабы следили за каждым его шагом. Ибо мог ли я пренебречь заботой о праве и порядке, я, на чьих плечах лежит сия обязанность? Я semper в распоряжении Вашего Превосходительства и каждый приказ statim исполнить готов.

Что же до донесений соглядатаев, то либо тот ведьмак хитёр и, подобно vulpes, следы своих деяний хвостом заметать горазд, либо и впрямь простак без всякой вины, во что верится с трудом. Осмеливаюсь, однако же, заметить, что помянутый ведьмак, известный как Геральт, краю нашему немалую пользу принёс, чудище-людоеда на торфяниках истребив. Ни на кого чар не накладывал, не воровал и не хитрил, девок не портил. В трактирах не буянил и в драки не лез, хоть местные висельники, как мне ведомо, его задирать пытались.

Особый же мой соглядатай настолько расстарался, что по ночам в конюшнях investigavit, дабы оного Геральта in flagrante застать. Хотя и не преуспел. Посему надлежит считать, что это probabiliter наветы и враньё, будто ведьмаки с кобылами, козами и прочей живностью блудить имеют обыкновение.

Однако ж в усердии не ослабну и далее за этим ведьмаком Геральтом буду invigilare, покуда в Берентроде обретается. А слышно, что он к Верхней Мархии путь держать намерен, туда, где Большой Тракта прокладывают. О чём Ваше Превосходительство уведомить не премину.

Iterum заверяю Ваше Превосходительство в неизменной моей готовности служить и желаю благоденствия и проч., и проч., слуга и подножие Ваше,

Дидье Хан, magister civium

***

Со стороны бурной речки, плещущейся на камнях, доносились бабьи крики и стук вальков. На берегу трудилось около двадцати прачек. Одни яростно колотили вальками разложенную на мокрых камнях одежду. Другие развешивали выстиранное бельё на кустах. Третьи, по двое, складывали высушенное и убирали в корзины.

Все до единой голосили, перекрикивая друг друга. Вдобавок в прибрежных зарослях носились дети, видимо, отпрыски прачек. Дети тоже орали. Не переставая.

Геральт пришпорил коня и двинулся шагом к мельнице — зданию, частично скрытому среди густых, уже красиво зазеленевших ив. Он миновал группку юнцов, сидевших на высоком берегу и выжидавших, когда какая-нибудь из высоко подоткнувших юбки прачек нагнётся над стиркой и явит приятное глазу зрелище.

Геральт стыдился себя, но и сам несколько мгновений поглазел.

Мельничное колесо вращалось с грохотом, вода пенилась, срываясь с лопастей, с шумом переливалась через заслонку и водосток. На плотине стояло несколько возов — видимо, доставлявших зерно или прибывших за помолом.

Две телеги, запряжённые першеронами, стояли также возле мельничной протоки и мельничного пруда, широко разлившегося среди ив и ольх. На пруду тоже кипела какая-то работа. Геральт подъехал ближе.

Четверо крестьян в соломенных шляпах, по пояс в воде, тыкали дно пруда шестами. Шесты затем поднимали, и ведьмак заметил, что к каждой паре крепилась сплетённая из лозы верша или сачок. Крестьяне перекладывали добычу из верши в подвешенные на шеях мешки, после чего возобновляли копание дна.

— Это раков ловят, — объяснил тучный и довольно богато одетый господин в лисьей шапке, заметив интерес Геральта. — Идёт лов раков, которых тут видимо-невидимо, да ещё и крупных особенно. Вот, прошу, сударь, извольте взглянуть. Прошу ближе, прошу ближе.

Поддавшись приглашению, Геральт подъехал к возу. И правда, там уже стояло с десяток ивовых корзин, в которых, шурша среди крапивных листьев, лениво шевелились многочисленные ракообразные.

— Это в мою корчму, — пояснил господин в лисьей шапке. — Я, видите ли, трактирщик, моё заведение раками славится, в сезон, разумеется. Такого ракового супа, как у меня, сударь, нигде в мире не отведаете. Не верите?

— Верю. На слово.

— Посетите моё заведение, и докажу, что не бахвалюсь! Корчма «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарге, входит в сеть знаменитых ресторанов господина Метцгеркопа из Ард Каррайга. Отсюда, из Берентроде, до меня миль тридцать. Далековато, но ближе столько раков не наловишь. Милости просим... Эй! Вы часом не тот ведьмак, о котором в городке столько толкуют?

— Он самый, — подтвердил ведьмак. — И да, вышло случайно.

— Хо-хо, — подбоченился трактирщик. — Такой молодой, а уже прославился! Все судачат о том чудище, убитом на пригородных болотах. Теперь там наконец-то безопасно, а раньше перестали торф копать со страху — чудище то и дело кого-нибудь убивало. Боялись его как огня, и неудивительно — страшное, говорят, было, чистый ужас. А вы его, сударь, лихо, говорят, прикончили! Хо-хо, и такой молодой?

Геральт не сдержал улыбки. С кикиморой на торфянике у него вышло куда лучше, чем с зоррилом. Лучше. И чище. Пусть, возможно, всё ещё без изящества и грации, но определённо чище.

— А теперь вы, сударь, — продолжил трактирщик, — здесь, у мельницы. Выходит, тут тоже неспокойно?

— Кто-то якобы видел здесь какое-то чудовище, — поделился Геральт. — Якобы, повторяю. Но это было ночью. Предположительно. Днём, в этой суматохе и толчее, ничего здесь не появится. Я только местность осматриваю, чтобы...

Он не закончил. Со стороны речки и стирающих баб раздались пронзительные крики. Вопли боли и ужаса.

Геральт, не медля, развернул и пришпорил коня.

Первое, что он издалека заметил — яркие брызги крови на сохнущем полотне. И несколько тел.

Крики переместились на плотину. И тогда он увидел.

Птица напоминала страуса, но с огромной головой и гигантским клювом. И ростом была все пятнадцать футов, не меньше. Ни один страус не достигал таких размеров. На голове птица носила торчащий гребень, зоб был синим, а на гузке красовался большой пучок зелёных перьев.

Птица огромными прыжками вылетела на плотину, настигла убегающих людей. Одного клюнула в голову и повалила, другого пнула, ранив когтем трёхпалой ноги. Заметила Геральта, широко разинула клюв, так что стала видна глотка. И заорала. Как павлин — но в десять раз громче.

Конь ведьмака испугался крика, забился и встал на дыбы. Ведьмак упал, удар спиной о камень выбил из него дух. Конь брыкнулся и умчался прочь.

Птица впечатляющими прыжками настигла лежащего Геральта. Тот лежал на спине и не мог достать меч, но вытянул руку и угостил птицу Знаком. Посыпались перья. Сочтя ведьмака слишком крупной добычей, птица взметнулась вверх, снова заорала и нелепыми скачками бросилась за убегающими людьми к возам с раками. Першероны первой повозки рванулись в упряжи, едва не опрокинув телегу. Птица клюнула левую пристяжную в голову, вверх взметнулись кровавые брызги. Возница спрыгнул с козел и попытался убежать, птица настигла его, клюнула и пнула. Заметила трактирщика и заорала. Трактирщик тоже заорал. Пожалуй, даже так же громко. Спрятался за воз, а затем бросился бегом к мельнице. И к Геральту. Птица взъерошила гребень, заорала и погналась за ним.

Геральт уже бежал с мечом в руке.

— На землю! — крикнул он трактирщику. — На четвереньки!

Трактирщик, как ни странно, послушался мгновенно. Рухнул на четвереньки. Геральт с разбега запрыгнул ему на спину, взвился высоко и рубанул с размаха. Прямо по синему зобу.

Голова птицы отлетела в сторону пруда. Сама птица, хлеща кровью из шеи, помчалась вдоль берега протоки. Пробежала шагов пятьдесят, прежде чем рухнуть в камыши. И ещё несколько долгих мгновений била когтистыми лапами.

— А говорили... — выдохнул трактирщик, когда Геральт помогал ему встать. — Обещали, что ничего тут не появится... А тут вот те раз... Еле живой остался, правда, благодаря вам, сударь... А мой возница убит...

— Вроде жив. Надо ему помочь.

У возницы была рассечена голова, он сильно кровоточил. Досталось ему и в спину — как выяснилось, у птицы были мощные шпоры на ногах, и она умела ими калечить. Геральт, как мог, перевязал возницу поданными полосами холста.

Уже собиралась толпа, люди разглядывали тушу. Кто-то из ловцов раков притащил отрубленную голову.

— Ох ты ж... — простонал трактирщик. — Что это за тварь такая? Была, в смысле...

— Мамутак, — ответил Геральт. — Также известный как эпиорнис. Очень редкий. Откуда он здесь взялся? И почему напал? С такой яростью?

— Двое убитых! — крикнул кто-то из толпы. — Шестеро раненых!

— Что за дьявольское отродье!

— Дайте сюда эту голову! — потребовал Геральт. — Это моя добыча. Как и весь эпиорнис. Оставьте тушу в покое, отгоните собак!

— Ага, — сообразил трактирщик, почёсывая бороду. — Вы же ведьмак. Думаете получить за птицу награду, так ведь?

— Именно так.

— Ха. Тогда, хм... У меня есть предложение. Заплачу вам за всю птицу, вместе с головой, скажем... Двести... Ну, пусть будет, сударь, двести пятьдесят новиградских крон...

— Хотите её... в корчму?

— В самую точку. Птица она и есть птица, что с того, что большая. Ну, как решите? Бургомистр Берентроде больше не даст, я его знаю, жмётся над городской казной, потому что сам из неё доходы тянет, он и вся его родня. А я заплачу наличными. Подъедем к ближайшему, сударь, банку...

— Кстати о том. Подъедем. Где мой конь? Люди, не видели? Буланая кобыла? Под седлом...

— Видали, а как же! Ваш слуга её вёл. Вон туда, в сторону городка!

— Какой, чёрт побери, слуга?

***

Оформление фасада ратуши городка Берентроде огромным плакатом с надписью «Проваливайте отсюда вместе со своей петицией» было бы весьма разумным решением. Это позволило бы просителям сэкономить уйму времени и сил, которые можно было бы потратить с большей пользой для общества.

А Дидье Хан, бургомистр городка, не носил на шее медальон с выгравированной предупреждающей надписью «Редкостная сволочь». А стоило бы. Многим людям это тоже сберегло бы немало нервов.

— Смотри, не разбрасывайся обвинениями, ведьмак, — холодно произнёс он, выслушав жалобы Геральта. — В Берентроде нет конокрадов и воров. Это законопослушный urbium, населённый честными людьми. Здесь никто не ворует.

— Значит, мой конь сам себя украл?

— Не знаю. Я не сторож твоему коню.

— То есть расследования не будет?

— Не будет. У меня нет для этого ни средств, ни людей. Мои люди заняты рассле... Заняты другими делами. А твои россказни об украденном коне не только клеветой попахивают, но и мошенничеством. Хочешь выудить деньжат из городской казны, так? Гляди, как бы я тебя в яму не велел бросить!

— По именному указу короля Дагрида ведьмаки не подчиняются местным властям...

— Брошу тебя в яму, и посмотрим, вытащит ли тебя оттуда король Дагрид! Довольно болтовни, слышать больше об этом не желаю! Прочь отсюда! То есть, пошёл вон из ратуши! И из города тоже!

— Пешком?

Дидье Хан гневно фыркнул. Встал из-за стола, прошёлся по комнате.

— Ладно, — сказал он. — Будь по-твоему. Хоть ты и ведьмак, а для меня обычный бродяга и оборванец, хоть ты и пытаешься очернить жителей моего города, хоть тебя отсюда плетьми гнать надо бы... В благодарность за ту тварь, которую ты убил на торфянике. И за людей, которых ты у мельницы от этой дьявольской птицы спас, дам тебе consilium. У нас тут конюшня, держит её мой родственник, зовут Бенджамин Ханникат. У него отличные кони. Если придёшь по моей рекомендации, сделает тебе скидку. Можешь не благодарить.

Геральт не стал благодарить.

— А эта птица, что у мельницы была, — вдруг заинтересовался бургомистр, — она где? Туша её, в смысле?

— По дороге в Бан Феарг, во льду.

— Вот как? Жаль. За голову я бы заплатил... В коллекцию бы взял. Глянь-ка.

Геральт только сейчас обратил внимание на шкаф и витрину. В витрине хранились разные диковинки, в основном какие-то кости. На центральном, почётном месте, на подставке, красовалось огромное яйцо. Выдутое.

— Позавчера принесли, — похвастался Дидье Хан. — Охотники. Нашли гнездо и это яйцо. Редкость, а? Жаль, жаль, что нет головы. Есть яйцо, была бы и голова. Жаль, жаль.

***

— У меня есть кони? О, несуществующие боги, ты спрашиваешь, есть ли у меня кони? Ты лучше спроси сразу, сколько их у меня. Прошу сюда, молодой ведьмак, прошу. Осторожнее, в навоз не наступите, хе-хе. Осторожно, я же сказал. А теперь поглядите на этот загон.

— Видите, что за жеребята? Что за жеребчики, будто с картинки? Это чистокровные новиградские скакуны горячих кровей, мечта любого кавалериста. Хвосты что шёлковые вуали, а крупы? Найдите-ка мне бабу с такой ладной задницей. Каждый — мечта, хе-хе, не зад. Любой рыцарь, говорю и ручаюсь, за такого коника не моргнув глазом даст переспать со своей женой, хе-хе, или дочкой, говорю тебе, а то и с обеими. Что? Не рыцарь ты? И нет у тебя ни жены, ни дочерей? Ха, ну что поделать, жизнь продолжается, хе-хе. Значит, нет выбора, придётся кошелёк развязать, хе-хе, серебром позвенеть. Обычно за каждого из моих жеребцов беру двести пятьдесят новиградских крон, в пересчёте на местные деньги это будет тысяча двести пятьдесят марок. Но поскольку ты ведьмак, профессия благородная, да ещё и от господина бургомистра Хана пришёл, готов уступить... Ну, пусть будет... десять процентов. Столько скину. Чтоб знали по всему свету, что ведьмак на коне из моей конюшни ездит. Что это жеребец из Берентроде, от меня, стало быть, от Бенджамина Ханниката...

— Что? Не жеребец? Та гнедая кобылка, что из конюшни выглядывает? Ну конечно, продаётся, а как же иначе, тут всё-таки конюшня, а не картинная галерея, тут продают, а не любуются, хе-хе. Сколько за кобылку? Ну, чёрт с ним, прикину... двести крон. По-братски, хе-хе.

— Но как же так, ведьмак на кобыле вместо жеребца? Как-то не к лицу. Что? Это твоя последняя забота? Ха, клиент — наш господин, хочет кобылу — получит кобылу. Только это, хе-хе, сударь ведьмак, с конями как с рыбой. Я тут жеребцов, что твоих щук отборных предлагаю, а ты себе плотвичку выбираешь. Чего смеёшься? Разве я сказал что-то смешное?

***

Инго Ксмутт ехал по Большому Тракту, весело насвистывая. Копыта украденной буланой кобылки бодро стучали по брёвнам, которыми недавно вымостили дорогу. Ксмутт был весел и при деньгах — содержимое прихваченных вместе с кобылой тюков он продал на ближайшей ярмарке вскоре после удачной экспроприации коня. Теперь он резво направлялся на север. Долго ехать по Большому Тракту он не собирался, встречаться с дорожными рабочими и их надсмотрщиками ему не улыбалось. Планировал свернуть на северо-запад, на лесные тропы, ведущие к хенгфорским перевалам. В Хенгфорсе намеревался продать коня, а на вырученные деньги временно осесть в какой-нибудь деревеньке около Холополя. А может, и перезимовать там.

Грохоча копытами, въехал на мост над лесной речкой, берега которой утопали в крапиве. И вдруг перестал быть один. За два дня и две ночи он встретил на новом тракте от силы три повозки и трёх человек. А теперь вдруг оказался окружён десятком людей. Хуже того — люди были на конях и при оружии. И совсем скверно — они плотно обступили его со всех сторон.

— Ой, — изобразил весёлость. — Господа военные! А я уж испугался, что разбойники... Позвольте представиться, я Рауль Азеведо... На службе у маркграфа...

Испугался, не перестарался ли с дворянской фамилией — на дворянина он не походил ни с какого боку. Но военные, подумал, умом не блещут...

— На службе у маркграфа, — протяжно повторил командир вооружённых, усач в лосиной куртке, с позолоченным аксельбантом, в шляпе с пучком страусовых перьев. — Дворянин, судя по имени. А эта буланая кобыла, полагаю, как раз из конюшни маркграфа? Верно?

— Верно, верно, — поспешно подтвердил Инго Ксмутт. — Из конюшни маркграфа, как есть. И впрямь, господин рыцарь, вы знаток лошадей...

— Знаток, — бесстрастно подтвердил капитан Рейс Карлетон. — Достаточно мне взглянуть на коня — узнаю, не забуду. Потому и знаю, на чьём коне сидишь, сударь Азеведо, или как там тебя на самом деле. И знаю также, что законный владелец этого коня не продал бы его, не заложил, не одолжил и не отдал.

Конокрад облизнул губы. Нервно огляделся. Не было ни как, ни куда бежать — всадники окружали его со всех сторон. А по знаку командира его вдруг схватили железной хваткой за плечи, почти приподняв с краденого седла.

Капитан Карлетон огляделся.

— Господин Аэльварр!

— Господин капитан?

— Видите тот дуб? С такой славной веткой? Будьте любезны, набросьте верёвку на ту ветку.

Глава восьмая

«Вот слова Пророка: воистину говорю вам — наступит хаос во многих местах, и пламя будет вспыхивать повсюду. Солнце воссияет ночью, а луна — днём, и звёзды начнут падать с небес. Кровь потечёт из древа, а камень обретёт глас. Дикие звери станут нападать на людей, а жёны понесут и родят чудовищ».

И вот сбылось пророчество, и очам нашим явилось оно воочию: породили жёны чудовищ. Ведьмаки и есть эти чудовища, вестники хаоса и погибели.

Аноним, «Монструм, или Описание ведьмака»

Глава восьмая

Illustrissimus Praefectus vigilum Эстеван Трилло да Кунья в Ард Каррайге

Datum die 26 mens. Iulii anno 1229 p. R.

Светлейший господин Префект!

Спешу покорнейше доложить, что ведьмак по имени Геральт прибыл к нам на строительство Большого Тракта в месяце июле, где я незамедлительно взял его на службу охраны. Поначалу он явил себя весьма полезным, сразив двух лесных чудищ, прозываемых лешими, кои учиняли нам на стройке ужасающие беспорядки.

Следуя вашему наказу, я дважды заводил с ним беседу о событиях года сто девяносто четвёртого и том происшествии, о коем вы велели выведать. Изобразив превеликое негодование, я толковал ему:

— То было чудовищное злодеяние! Ужас и преступление неслыханное, взывающее к каре!

Ведьмак всё выслушал, но не проронил ни слова, в разговор втянуть себя не дозволил и вообще держался так, будто дело его нимало не касается.

При второй встрече я, как вы и наказывали, упомянул конкретные имена — Маргулис и Хвальба. Однако же и тут ведьмак не поддался на уловку: не выказал ни малейшего интереса, не задал ни единого вопроса и в беседу не вступил.

Из сего делаю вывод, что ведьмак сей, Геральт, ничего особенного о тех событиях не ведает. Хоть истинные лета ведьмаков угадать мудрено, сей Геральт, по моему разумению, не старше decem et octo, а стало быть, в году 1194-м его и на свете-то быть не могло.

Докладываю также, что ведьмак более у нас не служит. Мои дорожные мастера хотели нанять его для выслеживания и истребления лесных эльфов, что вконец обнаглели, но ведьмак отказался наотрез:

— Эльфы — создания разумные, — молвил он, — и убивать их я не стану.

За что я его тотчас прогнал и велел убираться восвояси. Куда он направился после — о том мне неведомо.

Pax vobiscum,Михаэлидес Блауфалл, praefectus stratificum

***

Обнесённый стеной храм богини Мелитэле стоял неподалёку от городка Франктхаль, раскинувшегося в долине того же названия. Долина была на редкость живописной — она дугой врезалась между крутыми склонами. Северный склон целиком покрывал сосновый бор, на южном росли белоствольные берёзы, буки и дубы. На южном склоне таился и исток ручья, что ниспадал каскадами вниз, а после змеился меандрами по дну долины.

Геральт пришпорил Плотву и переправился через ручей.

Храм богини Мелитэле, один из немногих уцелевших, размещался в старом эльфийском дворце под названием Эльсборг — примерно в полулиге от городка Франктхаль, в излучине ручья, среди огромных плакучих ив. Обычно в округе было безлюдно, поэтому Геральт слегка удивился, заметив у ворот храма группку людей. Впрочем, размышлять над этим он не стал. Подъехал ближе.

— А этому-то здесь чего надобно? — донеслось до него. — Что за бродяга такой?

— Да оставь ты, кум. Это ж не баба, а мы только баб отседова гнать порешили, так ведь?

Ведьмак спешился. Ворота храма были слишком низкими, чтобы въехать верхом. Постучал.

— Эй, ты! — снова услышал он. — Тебе чего тут надо? Може, ты с этими шлюхами заодно? С детоубийцами? Може, ты из того же теста, что и они? Эй! К тебе говорят!

Мужик, попытавшийся схватить его за рукав, был довольно крупным, но недостаточно, как прикинул Геральт, чтобы устоять на ногах после удара. Он нащупал в кармане ключ, полученный от Хольта. Прикидывал, что будет лучшей целью — глазничная кость? Или, может, та точка на полдюйма выше переносицы — глабелла?

Мужик, видать, что-то прочёл в глазах ведьмака, потому что отступил на шаг и судорожно сглотнул. Ведьмак уже почти решился, уже сжал ключ в кулаке, когда ворота отворились, и в них показалась высокая жрица. Он помнил её, она всегда была сообразительной. Сориентировалась мгновенно.

— Входи, — отрезала она. — Живо. Немедленно.

Закрыла за ним ворота, задвинула засов.

— Здравствуй, Неннеке.

— Здравствуй, Геральт. Как же ты вырос. Помню тебя мальчишкой — едва макушкой до пояса моей юбки доставал. А теперь гляди-ка, молодец хоть куда, мечи за спиной... Настоящий ведьмак.

— А я тебя помню послушницей. А теперь вот жрица...

— То, что ты собирался сделать у ворот, — смерила она его острым взглядом, — было бы очень глупо.

— Я же ничего не сделал.

Она вздохнула.

— Учим вас, учим, а вы всё своё.

— Не всему научили, — буркнул он. — И потом только стыд. Не знаю, что такое орбита. И циркуляр. Не ведаю, что значит сустентоваться. Или что такое перпро гора. И что такое финально...

— Чтобы финально доучиться, — оборвала она его, — запишись зимой в Оксенфурт. Вольным слушателем. Да книжки почитывай на досуге.

— Прости. Я не хотел...

— Хотел. Веди коня сюда, в конюшню.

Они вышли на аллею, что вела к главному зданию.

— Давно в пути? Когда покинул Крепость?

— В марте. За день до равноденствия.

— Далеко забрёл?

— Да как сказать... Только в Каэдвене и был.

— Только в Каэдвене? — удивилась она. — А ведь как мечтал океан увидеть, помню. Лукоморье, Новиград, Горс Велен...

— Может, когда-нибудь. В Каэдвене я нескольких чудовищ упокоил...

— Хвастун. Только это тебя к нам и привело? Похвастаться? Поворчать на наше обучение? Или что-то ещё? Эликсиры? Ведь ты вроде не ранен и не хвор? С виду здоров.

— Эликсиры пригодятся, уходят как вода. Но больше всего... Хотел бы поговорить с матерью Ассумптой.

— Ага, — Неннеке не смотрела на него. — Важные, стало быть, дела. А мать Ассумпта очень занята. Не знаю, примет ли тебя.

— Пока не проверим — не узнаем.

— Ишь, какой умник.

Они миновали сад. Трудившиеся на грядках жрицы и послушницы провожали их взглядами. Некоторые помахали ему — он их не помнил. Неудивительно: когда он видел их в последний раз, они были маленькими девочками. А ведь ничто в мире не менялось так быстро, как девочки.

Они шли дальше.

Под навесом, открытым всем ветрам, несколько послушниц в масках и длинных перчатках трудились над изготовлением мыла, смешивая в чанах щёлочь, соду, масла и какие-то сильно пахнущие благовония. Геральт знал, что мыло из Эльсборга славилось даже за пределами Каэдвена. Сам он, когда учился в храме, был вынужден пользоваться такими мылами. В Каэр Морхене в ходу было исключительно серое мыло без запаха. Дело было не только — по крайней мере, не только — в презрении к благовониям и связанной с ними женственности. Подавляющее большинство чудовищ обладало очень чутким нюхом — а некоторые и вовсе невообразимо острым. У неестественно пахнущего ведьмака против них не было ни единого шанса.

— Нас отсюда гонят, — вдруг сказала Неннеке.

— Что?

— Гонят нас отсюда, — повторила она, щурясь. — Одна из причин... не единственная... это вы, мальчики из Каэр Морхена. Прознали, что мы вас тут учили.

Жрица постучала в дубовую дверь. Их пригласили войти.

Ассумпта из Ривии, верховная жрица храма, сидела за заваленным пергаментами столом. Геральт в последний раз видел её восемь лет назад. С тех пор она располнела. И сильно поседела.

С ней были две жрицы и послушница. Жрицы улыбнулись ему. Обеих он знал. Флавия преподавала историю. Айлид — Старшую Речь. Послушницу он не знал. Она была слишком молода.

— Мать Ассумпта, — сказала Неннеке. — Это Геральт...

— Вижу. Флавия, Айлид, Здравка, благодарю вас. Тебя тоже, Неннеке. Садись, Геральт.

За окном, со стороны сада, трещали сороки. Пронзительно. Видать, углядели где-то кота.

— Изменилось твоё лицо, — наконец промолвила жрица. — И глаза, и это не от мутации. И никогда ты так не кривил губы. Можешь ничего не говорить. Я вижу и знаю.

— Говорят... — он прокашлялся. — Говорят, вас хотят отсюда выгнать, мать. И будто бы по нашей вине.

— Кто тебе это сказал? Неннеке? Нет, Геральт. Никто из вас, обучавшихся здесь юнцов, не виноват, и ни на кого из ведьмаков у нас нет обиды. А то, что процветают темнота и невежество, что ширится мещанство — это ведь и наша вина тоже. Плохо учили. Плохо воспитывали. Ведь это наши бывшие воспитанники нынче гонят нас отсюда. Законами, которые сами же и установили.

— Те, у ворот, толковали... Толковали об изгнании женщин из храма. Речь шла...

— Знаю, о чём шла речь. Тоже о законе. О том, что врачевание женщин противозаконно и карается. Придумали это, разумеется, мужчины. Ха, кабы это они носили детей, прерывание объявили бы священным таинством и проводили бы при молитвах, благовониях да хоровом пении.

— Странен этот мир, — продолжила после паузы Ассумпта из Ривии. — Над нашей богиней глумятся, молитвы наши высмеивают. Мол, предрассудки. А на западе да севере по пустошам какие-то культы плодятся, секты разные. Пауков почитают, змей, драконов да прочих чудищ. О злодействах люди шепчутся, о жертвах человеческих. А с этим почему-то никто бороться не спешит. И сектантов гнать не торопится.

— Мы перебираемся на юг, за Понтар, — упредила она вопрос. — В Темерию, а точнее, в Эллендер. Там есть заброшенный храм, местный правитель милостиво дозволяет нам там обосноваться. Разумеется, и там мы станем помогать женщинам, что в помощи нуждаются, — нравится это кому-то или нет. Ну, да полно о наших делах. Что у тебя? Рассказывай.

Он рассказал. Но только о ведьмачьих заказах. Не упомянул о мародёре, зарубленном у деревни Нойхольд. Ни о воронах на распутье, ни о том, что из этого вышло. Мать Ассумпта слушала терпеливо. И подытожила — кратко и метко:

— Я чую и знаю, что тебе нужно.

— Знаешь?

— Конечно. Ведь помочь тебе я могу лишь своим знанием. Что ты хочешь узнать, мальчик? Прости. Ведьмак Геральт.

Он долго молчал.

— Что на самом деле произошло в Каэр Морхене? В тысяча сто девяносто четвёртом году?

— Ты меня об этом спрашиваешь? — она подняла голову. — Ты? Который с малых лет видел кости во рву? И высеченные в стене имена семерых ведьмаков, павших смертью храбрых? Который вырос на героических сказаниях?

— Как раз о сказаниях этих и речь. Таких героических, что...

— Чересчур героических? Такими им и должно быть, мальчик. Герои должны оставаться героями. А сказания должны их такими делать. И не след сомневаться ни в том, ни в другом. Но что поделать — время неумолимо стирает всё, даже героизм. А сказания да легенды на то и существуют, чтобы этому противиться, пусть даже ценой так называемой объективной правды. Ибо правда не для всех. Правда — для тех, кто способен её вынести. Способен ли ты? Не криви рот. Не способен. Был бы способен — потребовал бы правды у Весемира. У старших. А ты ко мне пришёл.

— Потому что ты никогда мне не лгала.

— Так уж уверен? А может, я умею лгать столь искусно, что лжи моей не распознает никто? Ни дитя, ни не по годам взрослый восемнадцатилетка? Не всё ты мне говоришь, мальчик.

На этот раз он рассказал всё. Не обошлось без запинок.

— Так вот где собака зарыта, — молвила Ассумпта из Ривии. — Престон Хольт.

Долго стояла тишина. Сороки за окном примолкли.

— Где-то весной сто девяносто второго года, — жрица приложила ладонь ко лбу, — появился этот пасквиль, «Монструм, или Описание ведьмака». Безымянный, как водится, но печатный, а типографий тогда по пальцам счесть можно было, так что и подозреваемых немного сыскалось. Многое указывало на чародеев с их типографией при школе в Бан Арде, да только доказательств не было, и неудивительно — трудно найти равных чародеям в искусстве заметать следы.

— Пасквиль широко разошёлся, во множестве списков, а бродячие глашатаи зачитывали сие сомнительное творение неграмотным на деревенских сходках да собраниях. И весть начала расходиться по маркам и шириться, что пожар по сухостою. Мор, хвори да немощи, падёж скота, выкидыши да мёртвые роды у баб, недород да перерод, нашествия вредителей — во всех бедах да напастях повинны были окаянные ведьмаки, паучьи нити всех злодеяний и заговоров вели в Каэр Морхен. А посему, цитирую, место Каэр Морхен, где ведьмаки гнездятся, должно быть стёрто с лица земли, а след его посыпан солью да селитрой. В сто девяносто четвёртом году, летом, кому-то, наконец, удалось созвать да сорганизовать сброд, в горы двинулось войско — этак сотня вооружённого люда. Воротилась, да и то в панике, меньше трети. Остальные сгнили во рву вашей крепостицы, их кости лежат там по сей день.

— Спросишь, как это несколько ведьмаков одолели сотню фанатиков? — промолвила она. — Скажу тебе. Как ты знаешь, самые искусные да обученные чародеи умеют действовать заодно, могут соединять силы при сотворении заклятий, отчего мощь их возрастает многократно. Ведьмаки этого делать не умеют и не могут. Ваши ведьмачьи Знаки — штука сугубо личная, настроенная лишь на одного носителя. Но тогда в Каэр Морхене, когда толпа перелезла через вал, и подпалила пристройки вокруг замка, четверо последних оставшихся в живых ведьмаков соединили руки и силы. И сотворили Знак вместе. С убийственным эффектом, поразив всех разом. Увы, сами они тоже не уцелели.

— Но результат был, — сказала она. — Хоть и оставшийся без защитников Каэр Морхен был теперь во власти уцелевших нападавших, те не посмели ворваться в Крепость, а в панике разбежались.

— Весть о нападении разнеслась повсюду. Правивший тогда в Каэдвене молодой король Эойн, человек довольно просвещённый, изрядно разгневался, не обрадовались и маркграфы. Последние хоть и не жаловали ведьмаков, но терпеть своеволие разнузданной черни не собирались. Нужен был урок. Двоих палач обезглавил на плахе в Ард Каррайге, четверых прилюдно вздёрнули в их родных деревнях. Жаль только, вся эта шестёрка была из меньше всех повинных. Главных зачинщиков — и подстрекателей — правосудие не настигло. По крайней мере, сразу.

— А теперь время для твоей желанной объективной правды, Геральт, — её голос стал тише. — Высеченных имён на стене Каэр Морхена семь. Героическое сказание говорит о семерых павших. Но тогда в Каэр Морхене было восемь ведьмаков.

— Когда весть о нападении разлетелась, мы пошли в Каэр Морхен — я и несколько послушниц. Мы пришли туда задолго до того, как явились Бриньольф и Весемир с молодыми. Мы нашли трупы. Много трупов. И одного живого. Едва живого.

— Это был Хольт, — тихо произнёс Геральт.

— Тогда он звался иначе. Тогда его кликали Рейндертом. А прозвище у него было Призрак Рейндерт. Теперь слушай внимательно. Рейндерта мы сыскали не в замке, а поодаль от него.

— Сам Рейндерт после божился, что ничего не помнит. Но в горячке бредил. А я... — она запнулась. — Может, я поступила опрометчиво и неразумно, но была тогда... Ну, помоложе нынешнего... Чувства взяли верх. О том, что Рейндерт говорил в бреду, я проболталась Весемиру.

Она надолго умолкла. Геральт не торопил.

— Оказалось ведь, — наконец продолжила она, — что Рейндерт получил раны не при защите Каэр Морхена, а когда бежал оттуда.

Геральт молчал.

— Время прошло. Время, что всё меняет. Так называемая объективная правда растаяла в тумане. Весемир упорствует в своём, а я... Я стараюсь не упорствовать. Хочу простить... Нет, не простить. Забыть. Рейндерт — теперь Престон Хольт, вернулся к своему истинному имени — уже много лет самоотверженно спасает людей в Каэдвене от чудовищ, снимает проклятия и чары. Захаживает в храм. Мы не раз пополняли ему запасы эликсиров, частенько лечили раны. Врачуя заодно и мои. Те, что больнее. Те, что от воспоминаний.

— Но хватит об этом, — она резко вскинула голову. — Я сказала, хватит. Может, и слишком много сказала, как окажется. А теперь слушай, что присоветую. Мне не по нраву твоя затея податься к Хольту в подмастерья.

— Я не нанимался к нему. Действую по доброй воле, по взаимному доверию. Я как бы перпро...

— Per procura. Это значит «замещающий».

— Ну, знаю я.

— А то, что зимовать тебе положено в Каэр Морхене, а не у Хольта в Рокаморе, тоже знаешь? Или то, что весьма дурно, коли тебя с Хольтом свяжут?

— Отчего же?

— Хольт... — жрица поднесла ладонь ко лбу. — Хольт не тот наставник, какой тебе нужен. Ты должен искать свои пути. И прямые, и иносказательные. Обещай мне, что оставишь Рокамор. И Хольта.

Он промолчал. Ассумпта из Ривии пристально глядела на него. Наконец тяжко вздохнула.

— Ты явился сюда, Геральт, не отпирайся, за советом да сведениями. Получил и то, и другое. Что с этим сделаешь — твоё дело. Чему могли, мы тебя выучили, на том конец, обучение завершено. Теперь, коли ошибёшься аль набедокуришь, коли дурного совета послушаешь — уже не Неннеке в угол поставит. Жизнь поставит.

Долго сидели в молчании.

— Куда теперь путь держишь?

— В... — он запнулся, но решил не лукавить. — В Спинхэм. После на северо-восток, на край марки. Поселенцам подмога нужна.

— Верно. Ты ведьмак.

Сороки в саду всё ещё стрекотали.

— Мать Ассумпта?

— Да?

— Намедни мне сказали, что имя Геральт... мужицкое.

— Пусть так. Но это твоё имя.

— Ну да, но... Может, добавить чего? Какое-нибудь «из», как у вас? Этакую дворянскую приставку?

— Приставку, — поправила она. — Да только какой из тебя дворянин, Геральт? К чему тебе рядиться в чужие перья?

***

Зоэ, Фервида и Ипполита, девушки из «Лорелеи», маялись от безделья. Было будничное утро. Каждая коротала время, как могла и как нравилось. Зоэ вязала беретик для дочурки. Фервида читала учебник по выращиванию комнатных трав. Ипполита глазела в окно, наблюдая за ласточками, кружившими вокруг башни ратуши городка Спинхэм.

Все слышали скрип лестницы, но никто не обращал внимания. Даже когда в комнату вошла Пампинея Монтефорте, никто не встрепенулся.

— Есть дело, — объявила Пампинея. Её пышная грудь колыхалась. — У нас гость. Но предупреждаю: это должно остаться в секрете.

— Опять господин бургомистр? — фыркнула Зоэ. Ипполита только закатила глаза.

— Нет, — покачала головой Пампинея. — На этот раз не бургомистр. Гость ещё более секретный. Потому и пришла к вам — мы знакомы не первый день. И я вам доверяю. А эти молоденькие... нет, в доносительстве их не подозреваю, но дурёхи такие — могут просто разболтать...

— Так кто же это? Говорите, госпожа мама. Умираем от любопытства!

— Ведьмак.

— Господин Хольт? — хихикнула Фервида. — Неужто помолодел?

— Ну-ну, — погрозила пальцем Пампинея. — Без таких шуточек! Господин Хольт — уважаемый клиент. Но речь не о нём. Это молодой ведьмак. Совсем юный, я бы сказала. И симпатичный. В меру. Кто не боится? Кто возьмётся?

— А та, что возьмётся, — спросила после недолгого молчания Зоэ, — что с этого будет иметь?

Пампинея Монтефорте раздумывала недолго.

— Три четверти платы, — решила она, — может оставить себе.

Девушки переглянулись. Потом посмотрели на госпожу маму.

— Что ж, — улыбнулась Ипполита, — придётся тянуть жребий. Кому достанется короткая соломинка — той и ведьмак.

— А может, — Фервида тоже улыбнулась, — укоротим две соломинки?

— А по-моему, — сказала Зоэ, — никакие соломинки не нужны.

***

Уважаемый Господин

Престон Хольт

Districtus Бан Филлим

Oppidum Рокамора

Datum ex urbe Belvoir, die 6 mens Augusti anno 1229 post Resurectionem

Дорогой Престон, salve!

Во исполнение нашего договора спешу уведомить, что со дня визита ко мне молодого господина Геральта и до отправки сего письма на мой счёт банковскими переводами поступила общая сумма в 4.885 каэдвенских марок, прописью: четыре тысячи восемьсот восемьдесят пять 00/100.

Причитающуюся тебе сумму, за вычетом моей комиссии и уплаты налога, перевожу на твой обычный счёт.

Несомненно, дорогой Престон, ты обратил внимание: судя по подсчётам, со времени майского визита ко мне молодой ведьмак должен был истребить изрядное количество чудовищ. То есть либо он прикончил их немало, либо убил поменьше, но умело торговался — и то, и другое, признаться, говорит в его пользу. Поздравляю с выбором, будет толк из твоей per procury. Хоть молодой ведьмак едва ли знает значение этого слова, в очередной раз подтверждается: важнее хорошо делать свою работу, чем знать, как она учёно именуется.

Судя по банковским переводам, молодой ведьмак уже обошёл часть Западной Мархии и Верхнюю Мархию. Наведался, как мне известно, и в храм богини Мелитэле в Эльсборге. Любопытно, что сразу после этого он заглянул в «Лорелею» в Спинхэме. И провёл там некоторое время. Что ж, молодость есть молодость, а на что он тратит свои per diem — его личное дело. Лишь бы не слишком экономил на еде, не то ослабнет.

Тревожит меня только одно: вокруг юнца крутится немало соглядатаев. Есть у меня основания полагать, дорогой Престон, что интересует их вовсе не юнец, а ты. Будь осторожнее.

Saluto te, Тимур Воронофф

Глава девятая

Пусть ваши нивы зарастут дурманом и сорной травою; пусть терновник ваше поле отравит, пустырник задушит! Да не познаете вы радости никакой, проклятьем пожираемые до самого нутра, до глубин души! В труху вас измелю, в ржавую, в затхлую, в гнилую древоточину!

Стефан Грабинский

Глава девятая

Первое, что увидел Геральт, въехав в городок через ворота с воротным механизмом, был висельник. Точнее, молодая светловолосая девушка в изодранной одежде. Она висела на жерди колодезного журавля, покачиваясь и поворачиваясь на ветру. Проезжая мимо, он различал детали — распухшее лицо, неестественно вытянутую шею, кровоподтёки на бёдрах, почерневшие от запёкшейся крови ступни.

Городок казался вымершим, на улочках ни души, даже ни одна собака не выскочила из-за забора, не облаяла копыта коня. Закрытые ставни и ворота дышали враждебностью. Предвещали дурное, что уже случилось здесь. И ещё более страшное, чему только предстояло произойти.

Ближе к рыночной площади он заметил несколько человек, да и его самого заметили.

— Ведьмак, верно? — подбежал запыхавшийся юнец в берете с фазаньим пером. — Ах, да я и сам вижу, что так. Значит, дошла весть? Наш призыв о помощи? По зову прибыли, да?

— Встретил гонца. Всю округу галопом объезжал. С призывом. С вестью, что ведьмак срочно нужен в местечке Стеклянная Гора. Вот и приехал. По зову. Это ведь Стеклянная Гора, так?

— Так-так. Ох, как же хорошо, что вы здесь... Беда у нас стряслась... Страшная беда... Но пойдёмте на площадь, там сами всё увидите. Пойдёмте, пойдёмте...

— Ведьмак, стало быть? — Из группки людей у подворотни вышел статный седобородый господин. Пуговицы на его кафтане были размером с дукат. И тоже золотые. Вернее, позолоченные.

— Значит, ведьмачье ремесло знаете? Проклятья снимать умеете? Ну что ж, поглядим, поглядим. Спешивайтесь, подходите. Ближе, ближе.

В подворотне толпилось человек десять, они испуганно шарахались от приближающегося ведьмака, отводили глаза.

— Сюда. — Седобородый показал дорогу. — За мной.

Вошли во двор, потом по скрипучим ступеням поднялись на галерею. Тут седобородый остановился, зажал нос рукавом.

— Там, за дверью, — пробормотал он из-за рукава, указывая рукой.

И убежал, чуть не кубарем скатившись с лестницы.

Ведьмак уже издали чуял мерзкий, тошнотворный запах гнили, поэтому его не удивил вид лекаря в сенях. Профессию безошибочно выдавал кожаный капюшон с длинным птичьим клювом и застеклёнными глазницами.

Доктор при виде его что-то промямлил, совершенно неразборчиво из-за птичьей маски. Поняв это, вышел на галерею, поманив Геральта за собой. На галерее стянул капюшон, вытер вспотевшее лицо. Он был совсем молод.

— Тут медицина бессильна, — выдохнул он, махнув рукой. — Без толку окроплять уксусом, что толку окуривать серой. Тут чёрная магия орудует. Проклятье, не иначе.

— Можешь толком объяснить?

— Могу. — Лекарь прищурился. — Конечно, могу. Вот вам что здесь творится. Там, в комнате, наш бургомистр, его жена и трое детей, один из них ещё в колыбели. Три дня назад их поразила чёрная магия. Самым жутким образом. Какая-то слизь, вроде живой смолы, обволакивает их тела. Зараза распространяется и медленно убивает. Может, уже убила... Вы ведьмак, я вижу. Но что вы тут можете поделать? Что вы хотите сделать вашими мечами?

— Скажу, когда увижу.

— И правда? Хотите войти туда? В комнату?

— В комнату.

Лекарь отпрянул, замахал руками, словно хотел возразить, но передумал.

— Идёмте, — пробубнил он из-под маски, которую снова надел. — Сюда.

В комнате было темно, смрад гнили душил, разъедал глаза. Слышался тихий плач детей, монотонные причитания женщины.

Медальон Геральта сильно задрожал.

Он чуть не налетел на колыбель, стоявшую на пути. Внутри лежало тельце младенца. Всё покрытое чёрным шершавым налётом, какой-то уже засохшей слизью. Словно чёрная кукла.

Бургомистр — это должен был быть он — сидел в кресле со спинкой. До половины тела, от ступней до пояса, он был покрыт этой чёрной слизью. Казалось, слизь шевелилась. Геральт подошёл ближе. Действительно, она пульсировала и подрагивала, выпускала извивающиеся отростки.

Женщина лежала дальше, в углу, обнимая двоих плачущих детей. Она тоже всхлипывала. И на ней, и на детях виднелся тот же чёрный налёт.

Не обращая внимания на предостерегающее бормотание лекаря, Геральт подошёл ближе. Опустился на колено возле бургомистра.

— Спасите, — выдавил бургомистр, протягивая руки. Геральт осторожно отступил. — Спасите... детей...

Словно услышав или среагировав на движение, чёрный налёт ожил, запульсировал и разросся, покрыв бургомистра ещё на несколько дюймов. Бургомистр громко застонал. Женщина в углу завыла, дети разрыдались.

Геральт выхватил кинжал, собрал каплю налёта на кончик лезвия. Встал, отступил. Они с лекарем вышли.

— Вы видели. — Лекарь констатировал очевидное, снял маску, вытер лицо. — Видели собственными глазами. Это сверхъестественная сила, чёрная магия, а может и хуже — какая-то демоническая сила или что-то в этом роде... А мой посох и перчатки на полу заметили? Пришлось сбросить, оставить — эта дрянь на них перекинулась и росла, росла, еле успел... Да что я... На свой кинжал гляньте.

Капелька слизи, взятая на самый кончик кинжала, теперь покрывала уже почти дюйм лезвия. Слизь была живой, вздувалась, выпускала извивающиеся отростки.

— Когда она полностью покроет и задушит тех людей, — мрачно проговорил лекарь, — может перекинуться дальше. Искать новых жертв.

— Нет. — Ведьмак покачал головой. — Это действительно похоже на действие проклятия, порчи или сглаза. Наложено только на этих людей. Заклятие убьёт их и угаснет.

— Но вы говорите, что их убьёт. Значит, для бургомистра и его близких спасения нет. Тогда я бы всё-таки советовал сжечь дом.

Они оба спустились во двор.

У подворотни царила суматоха. Там стояла связанная девушка с разбитым носом, которую притащили на верёвке. На вид ей было не больше пятнадцати.

— Проклятие, — вещал один из горожан, державший девушку на верёвке, — всем известно, снимается только смертью того, кто его наложил. С той девкой, что мы повесили, вышла ошибка — она висит, а проклятие всё действует. Но раз та девка знахаркой была да травницей, то и беда невелика, нечего слёзы лить. А теперь вот эта, той знахарки родственница, она-то точно виновна, кто ж ещё. Так что на виселицу её! Увидите, её смерть проклятие снимет.

— А если не снимет? Если снова невинную повесим?

— Дом нужно сжечь, — вмешался лекарь. — Сжечь. Это единственное спасение.

— Чушь! Застройка плотная, полгорода сгорит!

— Так что же делать?

— Так ведь ведьмак здесь, — воскликнул седобородый. — Потому и гонца послали, верно? За ведьмаком, верно? Вот и ведьмак теперь у нас! Он в чарах разбирается! Его и послушаем...

— Ведьмак-то, — перебил худой тип в чёрном одеянии, — больно молод. Опытом, думается, не богат?

Геральт не счёл нужным отвечать.

Тип в чёрном подошёл к Геральту вплотную. На шее у него на цепочке висел какой-то священный символ.

— Тут не сопляк-ведьмак нужен! — От него несло жутким перегаром — и застарелым, и свежим. — Тут молитва нужна!

— Молились вы с утра, святой отец, — сердито сказал седобородый, — да толку никакого. Господин ведьмак, что скажете? Возьмётесь помочь?

— Помочь? — снова дыхнул водкой священник. — Он? Любопытно бы знать, как. Хотя и не любопытно вовсе, на кой мне это любопытство. Молитва. Только молитва, говорю вам. А сперва – девку повесить!

Седобородый, явно местный старейшина, пошептался с остальными.

— Нанимаем вас, молодой ведьмак, — сказал, наконец. — Мы, то есть здешняя власть. За триста марок. Но плата только в случае успеха. То есть если будет результат.

— Понятно. Принимаю заказ.

— Если помощь какая нужна — поможем, сразу дадим, ни в чём не откажем. Скажите только, что вам требуется?

Ведьмак указал на девушку.

— Она.

***

Искать не пришлось ни долго, ни далеко — помог полезный в таких случаях эликсир под названием Трясогузка. И наблюдение за каплей слизи на клинке кинжала.

— Там, над ручьём, — спросил он у всё ещё следовавшей за ним девушки. — Чей это дом? Говори громче, еле слышу.

— Красильщицы... Раньше...

— Спасибо. А теперь беги домой. И смотри не попадись им снова!

Хижина стояла на самом краю — беднейшем краю — городка, среди ольх над ручьём. Если это и был дом красильщицы, то «раньше» – явно бросалось в глаза. Не видно было сохнущих пучков шерсти и пряжи, на рядах давно неиспользуемых сосудов на крыльце потёки красителей высохли и выцвели.

Он вошёл. Дверь скрипнула. В сенях паутина легла на лицо — видно, нечасто тут бывали гости в последнее время. Повсюду стояли горшки, котелки и прочая утварь красильного ремесла. Пахло уксусом.

В комнате было светло и неожиданно опрятно.

В кресле-качалке с плетёной спинкой сидела женщина. На вид лет сорока. Хотя он мог и ошибаться.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— У тебя смерть на лице, — сказала женщина.

— Я не тешила себя иллюзиями, — продолжала она, не прекращая медленно раскачиваться. — Знала, что кто-то вроде тебя появится. Да и горожане могли меня выследить... Может, и лучше, что это кто-то вроде тебя.

Он не ответил.

— Бургомистр, — заговорила она снова после долгого молчания, — убил моего сыночка. Задавил конём, пьяный. А потом запугал, сунул денег. Я взяла, вот он и решил, что конец, что всё улажено. Долго я ждала. Наконец добыла, и недёшево, знание и способ. Дорого обошлось, а наложилось так легко... Взмах руки и слово... Было отчаяние, отчаянное средство. Но не знала я, что всё обернётся так страшно... И что пострадают жена и дети... Дети! И та невинно повешенная девушка. Теперь хотела бы всё обратить вспять, отменить... Спасти их. Догадываюсь как.

— Есть только один способ.

— Я знала, — кивнула она. — Знала, что только моя смерть... Но не хотела попасть им в руки, дать себя замучить и повесить... Хотела сама покончить с собой. Купила яд, смотри. Но боялась принять... Может, теперь решусь, при тебе...

— Так не получится.

— Ах. Значит, меч. Тот, что у тебя за спиной.

Он молчал — не было смысла подтверждать. Она тоже молчала.

— Отрубишь, — сказала, наконец, — быстро, одним ударом? Чтобы я не почувствовала...

— Так не получится.

— Ах, — сглотнула она. — Что ж... Если так нужно... Если это спасёт детей...

— Спасёт двоих. Тех, что постарше. Для младшего уже поздно.

Она громко вздохнула. Он заметил слезу на её щеке.

Он обнажил меч. Она вздрогнула.

— Разденься. Достаточно спустить рубаху с плеч.

— Встать?

— Нет.

Он упёрся ногой в полозья качалки, остановил её. Крепко схватил женщину за плечо, впился пальцами. Приставил остриё меча к середине груди. На уровне пятого ребра.

— Я хотела бы...

Он не дал ей договорить.

Толкнул сильно, почувствовал, как лезвие гладко пробивает грудину. Красильщица вскрикнула, дёрнулась, но было поздно. Сжимая пальцы на её плече, он наклонился и надавил, сильно, лезвие с хрустом прошло навылет, ажурная плетёная спинка кресла тоже не оказала сопротивления. Он вдавил меч ещё сильнее, до упора, пока всё лезвие не вышло через спину, до самой крестовины. Женщина уже не кричала, только открывала и закрывала рот. В котором уже появилась кровь.

Но это был не конец ритуала.

Геральт сгорбился, резко дёрнул клинок вверх, дробя грудину и верхние рёбра. Изо рта женщины хлынула кровь — он знал, что клинок рассёк перикард и аорту.

Он надавил на рукоять и сильно рванул лезвие вниз, разрезая последние, нижние края рёбер. Артерии. Вены. И желудочки сердца.

Красильщица вздохнула. Глаза её всё ещё были открыты.

Но это был не конец ритуала.

Он повернул лезвие. Рванул горизонтально, круша рёбра. Сначала вправо, потом влево. От желудочков сердца и артерий теперь осталась лишь каша.

На этот раз это был конец.

Медленно и осторожно он вытащил клинок — тот вышел гладко. Женщина осталась в кресле. Неподвижно.

Если бы не кровь, можно было подумать, что она спит.

***

На площади к нему, запыхавшись, подбежал тот юнец в берете с фазаньим пером.

— Проклятие, — сказал Геральт, прежде чем юнец отдышался, — должно уже прекратить действовать. Окончательно. Должно быть уже заметно...

— Всё получилось! — перебил его юнец. — Оно отступает, сходит! У господина бургомистра и его супруги только ступни чёрные, а с детей эта смола совсем сошла...

— Рад слышать. Тогда пора бы исполнить уговор, верно? Как насчёт моей платы?

Юнец замолчал, прокашлялся, покраснел совершенно недвусмысленно. Геральт вздохнул.

— Видите ли, господин ведьмак, — дрожащим голосом подтвердил его подозрения юнец. — Вы-то вроде как ушли куда-то, пропали, а священник всё время на месте был, экзорцизмы творил, молитвы читал... Вот члены совета и постановили, что уговор недействителен. Что не ваша это заслуга, а священника, что проклятие ушло... Одним словом...

— Одним словом, не заплатите мне ничего.

— Ну, — замялся юнец. — Как-то вот так решили... Решение принято. Но чтоб совсем ничего, так нет, никак нельзя. Постановили господа советники, что можем вам заплатить... пять марок. Вроде как за сам приезд...

У Геральта уже вертелось на языке, что господа советники могут засунуть эти пять марок себе в задницу. Но передумал. Пяти марок хватило бы на обед в корчме на перекрёстке. А он был голоден.

Он вспомнил глаза женщины в момент, когда его клинок разрывал аорту. Внезапно есть расхотелось.

Но есть надо, подумал он, вскакивая в седло Плотвы и направляясь к городским воротам.

Глава десятая

О ведьмаках известно и то, что сии нечестивцы получили от дьявола совершенное знание трав и прочих веществ. Выкрав у мудрецов знания о неких декоктах, сами, смешивая на той основе яды и смертоносные эссенции, создали алкагесты и зелья ужасающей силы, способные не только помутить разум, но и всю человеческую природу изменить. Имея такие алкагесты наготове, принялись ведьмаки похищать детей, особливо тех младенцев, коих вскоре после рождения не носили в храм нерадивые да глупые родители, из-за чего злые чары имели к ним доступ. Как установлено было, тем похищенным детям вливали ведьмаки силой свой мерзкий декокт, отчего в детях тех, немногих, что ужасы сих истязаний пережили, всё человеческое погибало, а что подлое да злое — словно белена расцветало. Таким-то способом, сами будучи in naturalibus к размножению неспособны, стали ведьмаки плодиться способом дьявольским.

Аноним, «Монструм, или Описание ведьмака»

Глава десятая

О случае в городке Стеклянная Гора, когда-то действительно бывшем местом выплавки стекла из добываемых там кварцевых песков, Геральт хотел бы поскорее забыть. Не получалось. Весть разлетелась широко, поразительно быстро и невероятно далеко. За снятие проклятия восхваляли, правда, в основном некоего благочестивого священника, но, удивительное дело, кто-то пустил слух, что героем был всё-таки какой-то молодой ведьмак. Придорожные дубы и столбы на перекрёстках вдруг украсились досками с надписями. Весьма разнообразные по грамотности надписи отчаянно взывали о помощи. Помощь ведьмака, гласили они, срочно требуется — нужно снять проклятие, чары или дурной сглаз.

Всё ещё полный юношеского пыла, Геральт поначалу не пренебрегал ни одним из призывов, на каждый спешил со рвением. Энтузиазм угасал постепенно, когда приходилось объяснять семье, что дедушка, которому — падите ниц, народы — девяносто лет, страдает старческой немощью и связанным с ней слабоумием, и что это вовсе не сглаз злобной соседки, как утверждала родня. В следующей деревне довелось осмотреть причинное место старосты и объяснить, что это не проклятие, а запущенный триппер, и что нужен тут не ведьмак, а лекарь. В следующих трёх поселениях разъяснял мужчинам, страдающим временным или постоянным мужским бессилием, что он, ведьмак, такое снять не может. Обычно, когда он отказывал в помощи, его подозревали в желании выманить побольше денег и крыли последними словами. Несколько раз пытались его провести банальным обманом — люди разного возраста и пола изображали одержимость, а в наложении проклятия обвиняли кого-то из соседей, родственников или супругов, надеясь, что ведьмак обвиняемого тут же прикончит. Когда ведьмак отказывался, его обвиняли в жульничестве или в сговоре, ругали и гнали прочь.

К концу сентября, проделав больше тридцати миль пути, Геральт стал весьма разборчиво относиться к прибитым на столбах призывам. Обращал внимание только на те, что были написаны без ошибок, а таких встречалось очень и очень мало. С настоящим же, поддающимся снятию проклятием он так ни разу и не столкнулся.

Он также отказался убить медведя, о чём его просили встреченные лесные бортники. Медведь разорял их борти и выедал мёд. Геральт прикрылся наспех выдуманным ведьмачьим кодексом, хотя на самом деле совсем не рвался встречаться с косолапым, поскольку тот был размером с гору и, как оказалось, уже успел отправить на тот свет нескольких охотников.

Примерно через неделю после равноденствия на кривом столбе на распутье его взгляд привлекла доска из светлой берёзовой древесины. Надпись на ней была выжжена – редкость по нынешним временам, обычно писали углём. Надпись была на удивление лаконичной:

ТРЕБУЕТСЯ ВЕДЬМАК ПРОКЛЯТИЕ

Выжженная стрелка указывала направление. В бор, на лесную тропу. Примерно на юг.

***

Что-то было не так. Деревня, как он сразу заметил, была заброшена. И очень давно. Соломенные крыши изб провалились, выбитые окна зияли чёрными дырами, сорванные створки дверей уныло болтались на косяках. Дворы и поля заросли буйными сорняками. Из зарослей торчали обломки заборов.

Ничто не указывало на то, что именно здесь нужен ведьмак. Не было даже следа того, кому он мог бы понадобиться. Песчаная дорога, что любопытно, была испещрена многочисленными – и свежими – следами копыт.

Более опытный ведьмак немедленно развернулся бы и поспешно убрался подобру-поздорову. Геральт восполнял недостаток опыта храбростью. Проистекающей из отсутствия не только опыта, но и воображения. Он пришпорил Плотву и направился к колодцу. Колодец тоже сильно зарос мхом и крапивой, но журавль выглядел целым, да и корыто сохранилось.

Он даже не успел приблизиться к колодцу, как словно из-под земли – а точнее, из-за изб – вдруг выросли четверо верзил. Одетых одинаково, прямо как в униформу, в жёлто-чёрные куртки. Утешало то, что это были не какие-то обычные разбойники. Не утешало то, что у всех четверых были арбалеты. Взведённые. И все нацелены на Геральта.

— С коня. На землю. И мечи бросай, – прорычал один из них. Спорить явно было бесполезно. — Вперёд. Туда. В сарай.

В сарае было светло – потому что крыша представляла собой, по сути, одну большую дыру. Остатки кровли свисали с конька и стропил, грозя вот-вот обрушиться. Большая часть того, что уже обвалилось, валялась на утоптанной земле.

Присутствующий в сарае господин, казалось, вовсе не беспокоился о возможном обрушении. Он сидел на бревне разрушенного закрома и лениво ковырял в зубах соломинкой.

— Ведьмак по имени Геральт? – спросил он.

— Это я.

Господин коротко махнул. Верзилы с арбалетами вышли из сарая. Впрочем, у Геральта не было сомнений, что далеко они не ушли.

— Я Эстеван Трилло да Кунья. Префект стражи из Ард Каррайга. Отвечаю за безопасность королевства Каэдвен. Покажи ведьмачий знак.

Геральт расстегнул куртку, вытащил цепочку и медальон с оскаленным волком.

— Благодарю. А вот мой знак и подтверждение личности.

Господин достал из-за пазухи и показал Геральту круглую эмалевую пластинку. На ней, на жёлтом фоне, красовался чёрный вставший на дыбы единорог.

Эстеван Трилло да Кунья был худощав, даже тощ. Чёрные волосы зачёсаны назад и заплетены в косу, чёрные усы и чёрная остроконечная бородка. Одет тоже во всё чёрное. И довольно богато.

— А теперь к делу, – сказал он, впиваясь в ведьмака чёрными глазами. – Выходит, что ты, ведьмак Геральт, представляешь угрозу для королевства Каэдвен. На тебе тяготеют обвинения в двух убийствах. В марте, в поселении Нойхольд, ты убил солдата. А в августе, в Стеклянной Горе – женщину.

— Мародёра я убил, защищая людей и себя. Есть свидетели... – начал Геральт.

Эстеван Трилло да Кунья прервал его, подняв унизанную перстнями руку: — Не стал бы я на это рассчитывать. Свидетели – народ ненадёжный. То они есть, то их нет. А показания меняются очень часто. И как раз когда нужно.

— А женщина наложила проклятие, убила им ребёнка, смерть грозила ещё нескольким людям. Снять проклятие могла только её смерть. Это ведьмачья работа...

— У меня другие сведения. И доказательства, подтверждающие их правдивость.

— Кстати, именным указом короля Дагрида ведьмаки выведены из-под юрисдикции...

— Указ касается ведьмаков, убивающих чудовищ. Чудовищ. Не людей. Мне придётся арестовать тебя, ведьмак Геральт.

Геральт помолчал. Ему показалось, что Эстеван Трилло да Кунья слегка улыбается под чёрными усами.

— Доска на распутье, – медленно произнёс он. – С липовой вестью о проклятии. Глухомань. Засада. Арест, но как бы неофициальный. Никаких свидетелей. Так работает служба безопасности королевства Каэдвен? Этот медальон с единорогом, господин префект стражи, не липовый ли тоже?

Эстеван Трилло да Кунья тоже помолчал. И перестал улыбаться.

— Ты носишь ведьмачий знак и действуешь как ведьмак, – сказал он, наконец. – Вроде бы на свой счёт, но на самом деле прислуживаешь кому-то другому.

— Я никому не прислуживаю. Я per procura, то есть...

— Ты пособник преступника, – резко перебил префект. – Престон Хольт, которому ты служишь, – преступник. Он хладнокровно и предумышленно убил троих людей. Я это знаю, но одного знания мало. Я хочу предать его суду, а для суда мне нужны неопровержимые доказательства. И ты мне эти доказательства предоставишь.

— Что, простите?

— Ты найдёшь доказательства вины Хольта и передашь их мне. Тогда тебя самого минуют суд, приговор и наказание. А за двойное убийство наказанием, знай это, была бы гарота в тюрьме Стурефорс.

Геральт пожал плечами и отвернулся.

— Трое людей, – продолжил префект. – Убиты с невероятной жестокостью, причём так, чтобы ничто не указывало на ведьмака. То есть явно не мечом.

— Ну, надо же.

— Кари Нурред, калека на костылях, повешен на собственных подштанниках. Отто Маргулис, уважаемый общественный деятель и филантроп, зарублен мясницким тесаком. Ремко Хвальба, отец троих и дед шестерых детей, забит до смерти сапожным молотком.

— И каждый раз, – усмехнулся Геральт, – свидетели указывали на Хольта?

— Каждый раз они указывали на кого-то другого и с совершенно разной внешностью. Кстати, знаешь, откуда название поместья Хольта? Рокамора?

— Нет.

— Roac a moreah. На Старшей Речи: возмездие, родовая месть.

— Ну да, это неопровержимое доказательство, – Геральт продолжал насмешливо улыбаться. – Но чем же провинились перед Хольтом эти трое? Или может Хольт просто так, походя, убивает случайных людей? Как ведьмак? Ведь на ведьмака можно свалить всё. На всё найдутся доказательства и свидетели, и все поверят, ведь за ведьмаком тянется всякое зло и скверные миазмы, и нужно сжечь всё, к чему он прикоснулся. Во всём он должен быть виноват, в том числе и в убийствах. Особенно если настоящих преступников никак не найти, а отчитаться надо...

— Эти трое убитых, – спокойно объяснил Эстеван Трилло да Кунья, – возглавляли народное ополчение, которое в сто девяносто четвёртом году напало на Каэр Морхен, ваше Ведьмачье Логово. Именно поэтому, юноша, я не поверю, что вина за эти преступления лежит на каких-то случайных преступниках. Потому что я знаю, кто виноват на самом деле и какой у него был мотив.

— Ну, вот всё и прояснилось, – медленно произнёс Геральт. – Наконец-то добрались до сути. Сто девяносто четвёртый год. Знаешь что, префект? Если всё это правда, то эти трое получили по заслугам, я бы сам их охотно прикончил, у меня был мотив что надо, жаль, что кто-то меня опередил. Если бы довелось встретить этого кого-то, я бы его поздравил и поблагодарил. И пива бы поставил.

— Такой возможности тебе не представится, – префект встал с закрома. – Потому что ты будешь сидеть в камере в Стурефорсе в ожидании суда. Если только не согласишься...

— Не соглашусь.

— Знаешь, почему мы беседуем в глуши и без свидетелей? Потому что если согласишься предоставить мне нужные доказательства, если хотя бы пообещаешь их поискать, то уедешь отсюда свободный как птица, и о нашем разговоре никто не узнает. Но если я тебя официально арестую, машина закрутится и затянет тебя в свои жернова, а из этих жерновов ты выберешься только на эшафот.

— Не соглашусь.

Эстеван Трилло да Кунья резко встал, подошёл к Геральту вплотную. Геральт, который уже некоторое время поигрывал в кармане своим ключом, размышлял, что будет лучшей мишенью – брегма, то бишь черепушка? Или переносица и эта самая красиво звучащая глабелла?

В сарай вбежал один из арбалетчиков, запыхавшийся и весь в поту, бешено размахивая руками. Префект ещё раз пронзил Геральта взглядом и вышел.

Геральт остался один. Задние ворота сарая были приоткрыты, никто их не охранял, ничего не стоило дать через них дёру и скрыться в ближних зарослях. Однако ведьмак не собирался оставлять префекту ни Плотву, ни свои мечи. Будь что будет, решил он, усаживаясь на закром. Подожду.

Он ждал. Снаружи доносились громкие голоса, стук копыт, фырканье и ржание лошадей. После долгой паузы наступила полная тишина. Впрочем, ему казалось, что он всё ещё слышит лошадиное фырканье. И скрип колодезного журавля.

Когда, наконец, измаявшись ожиданием, он вышел, щурясь от солнца, то сильно удивился. На площадке ждали пятеро всадников в сёдлах. Все в красно-чёрных куртках. От людей в жёлто-чёрном и префекта из Ард Каррайга не осталось и следа.

У колодца стояла высокая светловолосая женщина в мужском камзоле из лосиной кожи и высоких сапогах. Она как раз переливала вытащенное из колодца ведро в корыто. Из корыта, опустив морду, пила Плотва.

Он подошёл ближе. У женщины были ядовито-зелёные миндалевидные глаза. В распахнутом вороте камзола ослепительной белизной сияла мережка на рубашке. С расшитой серебряной нитью перевязи свисал длинный кордик.

Жестом затянутой в перчатку руки женщина указала на прислонённые к колодцу мечи.

— Твоё имущество, полагаю?

Он кивнул.

— Я Элена Фиахра де Мерсо, комендант службы охраны Верхней Мархии.

Геральт должен был сказать что-нибудь остроумное. Вроде того, что урожай нынче на службы охраны. Или что мешок со службами, видать, прохудился. Не сказал ничего. Просто язык проглотил.

Женщина поняла ситуацию и не стала продолжать.

— Конь напоен, – коротко бросила она через минуту. – Можем отправляться.

— Я не буду... – Геральт обрёл дар речи. – Я не буду предоставлять доказательства.

— Отлично. Потому что мне это безразлично. На коня, прошу.

— Значит, я не арестован?

— А хочешь быть?

— Нет.

— Тогда в седло. Мне наскучил этот разговор.

— Но я хотел бы сначала...

— Маркграф Луитпольд Линденброг, – оборвала его Элена Фиахра де Мерсо, – желает, чтобы ты, ведьмак, явился к нему на аудиенцию в его резиденцию, в замок Брунанбург. Маркграф Линденброг обладает здесь, в Верхней Мархии, всей полнотой власти. На эту власть, между прочим, я только что и сослалась. Приказав Эстевану Трилло да Кунья оставить тебя в покое и возвращаться к себе, в Ард Каррайг. Невзирая ни на то, что он к тебе имеет, ни на то, чего от тебя хочет. А Эстеван, хоть и служит королю, послушался как миленький. Как видишь, его уже здесь нет. Хватило одного слова, чтобы он исчез. Предлагаю и тебе исполнить желание господина маркграфа. Столь же покорно. Больше слов тратить не намерена.

— Понял. Что ж, едем тогда.

***

Элена Фиахра де Мерсо, комендант службы охраны Верхней Мархии, казалась ровесницей жрицы Неннеке из Эльсборга, что означало, как прикинул Геральт, около тридцати лет. Некрасивой её никак нельзя было назвать, однако красота её была совсем иного рода, нежели красота Пампинеи Монтефорте или девушек из «Лорелеи». Красота девушек из «Лорелеи» была – Геральт долго искал подходящее слово – плюшевой? Плюшистой? Плюшеватой? Такой мягкой, милой и притягательной. А вот в коменданте де Мерсо не было ничего, совершенно ничего привлекательного.

Они ехали в полном молчании примерно час. И абсолютно ничто не указывало на то, что де Мерсо заговорит первой. У Геральта, конечно, было несколько вопросов, но он не спешил их задавать. Помнил, что комендант не любила тратить слова, и не хотел снова это от неё услышать.

Но, в конце концов, не выдержал.

— Зачем я нужен маркграфу?

Комендант подъехала ближе, так близко, что задела стременем ногу Геральта.

— Ты ведьмак, – удивительно, но она ответила сразу. – Ты нужен для ведьмачьих дел.

— А точнее?

— Даже очень точно.

Он замолчал, постепенно теряя терпение.

Издалека, там, где заканчивался лес и светлел закат, донёсся собачий лай. И мычание вола.

— В деревне заночуем, – сказала Элена Фиахра де Мерсо. – Возьму там маркграфский постой. Тогда и поговорим.

***

Постой, то есть обязанность содержать свиту путешествующих сановников, знати и чиновников рангом пониже, был повинностью, чаще всего означавшей для деревни или посёлка настоящую кару небесную, сравнимую разве что с пожаром или вражеским набегом. Геральт видел в храме в Эльсборге крестьян, умолявших жриц о помощи и заступничестве в деле жалоб, которые они подавали властям на чиновников, нещадно злоупотреблявших правом постоя.

Не стоило поэтому удивляться, что деревня на краю леса, и без того заметно бедная, встретила коменданта де Мерсо и её требование постоя без всякого энтузиазма. Более того, некоторые бабы начали открыто причитать, а дети – реветь. Напрасно, как оказалось. Комендант воспользовалась повинностью весьма скромно. Правда, сама не отказалась, когда староста отдал в её распоряжение всю свою избу. Но солдатам велела ночевать в сарае. И довольствоваться собственным провиантом, не истощая и без того скудное имущество общины и запасы еды и корма, без которых выживание зимой могло оказаться для деревни под вопросом.

Обещание своё она не забыла. Когда стемнело, Геральт сидел с ней в избе старосты. За кривым и грубо обструганным столом. При свече, которую она достала из собственных тюков. В деревне свечей было не сыскать, только плошки. А от них ужасно несло старым салом.

— Ты, – начала она, вглядываясь в мерцающий язычок пламени свечи, – как видно, ведьмак довольно молодой. Поэтому не удивляйся, если я спрошу для верности. Чудовище, называемое стрыгой. Знаешь что-нибудь о таком?

— Знаю. Стрыга – это чудовище из группы упырей, подгруппы ночниц. Может появиться в результате изменений плода из-за проклятия или чар, наложенных на беременную мать...

— Когда беременность – результат инцеста.

— Согласно народным поверьям. Проклятие или чары могут быть наложены не на плод, а на человека. В любом возрасте. Если чары подействуют, заколдованный после смерти станет стрыгой.

— Ты когда-нибудь видел её?

— Видел, – подтвердил он. Не соврал. Но не добавил, что видел только рисунки. В «Физиологусе» и других книгах из ведьмачьей библиотеки.

— И знаешь, как с этим справиться.

— Знаю. – И на этот раз не добавил, что знает из книг и лекций Весемира.

— Значит, – продолжил он, не дождавшись реакции, – у вас в Брунанбурге стрыга. Вот для чего я нужен маркграфу.

В круг света от свечи вбежала мышь. Встала на задние лапки, осмотрелась. Подбежала к носку сапога Элены Фиахры де Мерсо. Потом пробежала по нему. И исчезла в темноте.

— Примерно год назад, летом, – Элена Фиахра де Мерсо проводила мышь безучастным взглядом, – в замок Брунанбург прибыла дворянка из Ард Каррайга. Тайно и инкогнито. С пятнадцатилетней дочерью. Дворянка попросила убежища и защиты. Учитывая давнее знакомство, маркграф Линденброг предоставил ей и то, и другое. После короткого пребывания дворянка покинула замок и Мархию. Куда она направилась, было известно только маркграфу. Но уехала она одна. Дочь осталась у нас.

Геральту показалось, что после последних слов комендант слегка вздохнула. Но он не прерывал её рассказ.

— Дочь осталась, – повторила она. – Но незадолго до Мидинваэрне заболела и вскоре умерла. Маркграф тяжело это переживал.

Геральт догадывался о продолжении. И комендант без труда это поняла. Потому сократила рассказ.

— Началось ещё до конца Йуле. Девушка стала выходить из могилы как... Как ты сказал? Чудовище из группы упырей и подгруппы ночниц? Впрочем, люди не испытывали проблем с тем, чтобы назвать чудовище его настоящим именем. Ибо хотя всё держалось в строжайшей тайне, слухи было не удержать. Та дворянка из Ард Каррайга сбежала из столицы от отца. С дочерью, которая... Была одновременно её сестрой. И именно поэтому стала стрыгой. Чудовищем с огромными и очень острыми зубами.

— Стрыга, – Элена Фиахра де Мерсо всё ещё смотрела на пламя свечи, – начала делать то, что обычно делает стрыга. То есть вылезать из могилы по ночам и убивать людей. Без разбора.

— Истинное богатство Верхней Мархии, – продолжила она после паузы, – и маркграфа лично – это соль. Всё Предгорье, то есть западный склон Синих Гор, особенно окрестности Брунанбурга, стоит на огромных подземных залежах каменной соли высшего качества. Сейчас там уже работают три шахты, а добыча достигает нескольких тысяч центнеров в год. И перспективы куда больше. Под Брунанбургом вырос целый шахтёрский городок, там живёт добрая сотня горняков с семьями.

— К несчастью, кладбище и гробница стрыги находятся как раз рядом с этим городком и самой шахтой. Стрыга не утруждает себя дальними прогулками, и число жертв среди горняков растёт. И вдруг никто не хочет ни жить там, ни работать в маркграфской копи. Стрыга угрожает Мархии экономически.

— Скажешь, толпа горняков с кирками должна справиться с какой-то стрыгой, так? Но не справилась и не справляется. Поползли слухи. Дескать, стрыга – существо сверхъестественное и смертным с ней не совладать. Что каждый укушенный стрыгой сам станет стрыгой. Что и укуса не надо, достаточно одного взгляда. Что и взгляда не нужно – проклятие стрыги действует даже на расстоянии, и горе каждой беременной женщине в округе. А ко всему этому...

Она внезапно замолчала. Пламя свечи заколебалось, фитиль стрельнул и закоптил.

— Ко всему этому ходят слухи, что маркграф Линденброг и не помышляет об... уничтожении. Всё ещё тщетно ищет способ снять проклятие. И расколдовать девушку. Маркграф ищет, стрыга убивает, горняки бегут из Брунанбурга, народ волнуется. И требует, чтобы маркграф, наконец, что-то сделал. А конкретно – чтобы отбросил свои предубеждения. И призвал на помощь ведьмаков. Которых... Скажем так, недолюбливает.

Геральт мог бы кивнуть, но решил, что не стоит.

— В Стеклянной Горе, – комендант подняла голову, – ты снял чары, убив того, кто их наложил. В случае со стрыгой тоже так поступают?

— Нет. Совсем иначе. И чтобы было ясно: я не собираюсь ехать в Ард Каррайг убивать отца девочки.

— Хорошо знать.

Они помолчали.

— У меня странное чувство, – заговорил он, – или, скорее, предчувствие. Что ты говоришь мне не всё.

На самом деле у Геральта не было ни чувства, ни предчувствия, а в поведении и речи коменданта не было ничего, совершенно ничего, что могло бы указывать на неполную искренность. Он просто выстрелил наугад. И, удивительно, попал в цель.

Впрочем, мог бы и промахнуться. Потому что Элена Фиахра де Мерсо ничуть не смутилась.

— Я не привыкла, – посмотрела она ему в глаза поверх пламени свечи, – раскрывать все карты на первом свидании. А теперь иди отсюда. Выступаем на рассвете, нужно выспаться.

Глава одиннадцатая

Существуют, дорогой маркграф, в этом мире явления необратимые. Такие, которые обращаются лишь в одну сторону и, обратившись, не могут вернуться в прежнее состояние. Например: нельзя из ухи сделать аквариум. Или, если говорить проще и понятнее для тебя, причём из более близкой тебе области: нельзя разъупырить яйцо, которое оборотилось в упыря. Ещё проще и без иносказаний: что стало стрыгой, стрыгой пребудет во веки веков. Надо было, дорогой Луитпольд, думать раньше. И головой, а не срамным местом. А теперь пожинай то, что посеял.

Отрывок из письма чародея Артамона из Асгута, декана Академии Магии в Бан Арде, к Луитпольду Линденброгу, маркграфу Верхней Мархии.

Глава одиннадцатая

За замком Брунанбург раскинулась неглубокая котловина, похожая на впадину между холмами. На одном из них, крутом и обрывистом, возвышался сам замок. На другом, более низком холме, величественно высились руины древнего строения. Геральт догадывался, что когда-то это был храм, а ещё раньше – какое-то эльфийское сооружение, которое сначала разрушили, а потом перестроили в храм. Впрочем, и храм со временем превратился в руины.

Котловину, помимо корявых ив, окружали заросли кустарника, настоящие дебри. Середину же занимал подлинный лес надгробных камней, валунов разного размера и формы. Сразу бросалось в глаза деление кладбища на древнюю часть, помнящую эльфийские времена, и более новую, человеческую. В эльфийской части преобладали основательно тронутые временем и поросшие мхом приземистые дольмены. Новую, человеческую, украшали современные надгробия – стройные колонны, колонки и стелы.

Была полная луна. В её свете кладбище выглядело завораживающе и волшебно.

Геральт знал, что делать – его проинструктировали, где искать нужную могилу. Впрочем, он нашёл бы её и без указаний – та сильно выделялась. Вместо стелы там была лишь плита из светлого мрамора. Совершенно гладкая, без единого знака или эпитафии.

Безошибочным указателем служили и разбросанные вокруг черепа с костями. Некоторых жертв стрыга притаскивала поближе к своему склепу, чтобы здесь пировать.

Он знал, что предстоит сделать – хорошо помнил уроки из Каэр Морхена.

Все теории расколдовывания упырей из группы ночниц – а теорий было несколько – сходились в одном: превращающее в стрыгу заклятие спадёт, если мертвячку застать вне склепа на третьих петухах, то есть при третьем петушином крике. Разумеется, дело было не в самом петухе и не в его крике, а в астрономическом времени и положении Солнца под горизонтом. Об астрономическом времени мало кто слышал, а положение Солнца под горизонтом никто, кроме астрономов, измерить не умел. Время поэтому определяли петухи, которые кричали трижды между полуночью и рассветом. Первый крик, или первые петухи, раздавался сразу после полуночи. Вторые петухи возвещали близкий рассвет – момент, когда над горизонтом появлялось зарево. Третьи петухи оглашали окрестности на рассвете, когда утренняя заря стирала с небосвода самые тусклые звёзды.

Стояла середина октября, и далёкий колокол с первыми петухами, возвестившими полночь, отзвучали около часа назад. До рассвета оставалось примерно четыре часа. Может, чуть больше. Может, меньше.

Он присел на могилу у начала тропинки, ведущей к посёлку горняков. Достал из сумки шкатулку, нажал на защёлку, провёл пальцем по крышечкам флаконов. Иволга, Чёрная Чайка, Чибис, Трясогузка, Дрозд, Цапля, Козодой и Снегирь.

Сегодня, подумал он, вынимая флакон из отделения, без Козодоя не обойтись.

***

Все четыре стены покоев украшали охотничьи трофеи. И не какие-нибудь заурядные. Оленьи рога, среди которых самыми скромными были, пожалуй, двадцатичетырёхконечные. Клыки и головы секачей весом в шестьсот фунтов. Шкуры огромных росомах. Рога муфлонов невероятных размеров, закрученные словно улитки.

Почётное место – над камином, у которого грел ноги Луитпольд Линденброг, маркграф Верхней Мархии – занимали рога гигантского лося с размахом лопат не меньше восьмидесяти дюймов.

Маркграф молча разглядывал Геральта, покручивая в руках большой серебряный кубок, украшенный чем-то похожим на фрагменты костей. Выглядел он как ухоженный мужчина лет пятидесяти. Или как сорокалетний, который никогда в жизни о себе не заботился. Синеватый нос и внушительное брюхо выдавали пристрастие к выпивке и застольным удовольствиям.

Несмотря на эти скорее эпикурейские черты, маркграф выглядел сурово и грозно. Возможно, из-за лба, изрезанного морщинами и удлинённого ранней, но уже заметной лысиной. Возможно, из-за бровей, кустистых и взъерошенных, похожих на пару косматых грызунов. А может, из-за глаз с недобрым выражением.

На Геральта исходящая от маркграфа грозная суровость впечатления не произвела. Видимо, сказывалось юношеское отсутствие воображения.

В углу покоев, под большим чучелом орла, стоял ткацкий станок, за которым сидели две женщины, точнее, женщина и девочка. Девочке было лет двенадцать, и выглядела она соответственно возрасту. Красивая, если бы не следы оспы. У женщины были длинные прямые волосы, большие глаза и тонкие губы. Выглядела она неважно. Может, из-за пугающей бледности лица и белизны хрупких рук. Может, из-за чего-то ещё, чего Геральт не мог определить.

Обе – женщина и девочка – работали за станком. Почти механическими движениями управляя устройством, переплетали уток и нити основы – женщина челноком, девочка бёрдом. То, что получалось в результате их работы, напоминало занавеску. Или сеть. Расположение нитей было странным – узор походил на рыбью чешую. Или на пластины карацены.

Фрагменты костей на кубке маркграфа, как заметил Геральт, включали зубы и глазницы.

— Ведьмак, — нарушил тяжёлое молчание Луитпольд Линденброг, поднимая кубок. — Знаешь ли ты, что это такое?

Геральт знал, но промолчал.

— Этот кубок, — продолжил маркграф, — изготовлен из черепа ведьмака. Предводителя всех ведьмаков. Это трофей памятной битвы при Каэр Морхене, случившейся в сто девяносто четвёртом году. В память о той битве части черепа убитого тогда ведьмака были вправлены в этот кубок. Мой родитель, бывший маркграф Верхней Мархии, получил его в подарок от одного из участников той победоносной битвы.

Геральт не имел ни малейшего желания выводить маркграфа из заблуждения. Трофей был очевидной подделкой. Знал ли об этом маркграф или же его обманули – не имело особого значения.

— Почему я тебе это говорю и почему сейчас пью из кубка в твоём присутствии? — продолжал маркграф. — Я делаю это, чтобы ты осознал: я, как и мой родитель, ведьмаков не жалую. Мутацию, которой вы обязаны своим существованием, считаю противной природе и не заслуживающей права на существование. Даже если мы смело предположим, что вы творите столько же добра, сколько и зла, если допустим, что ваши добрые дела уравновешивают ваши выходки и преступления, то в результате выходит ноль. Ноль. То есть ничего. Этот нулевой результат означает, что, говоря коротко, вы миру совершенно не нужны.

— Впрочем, — маркграф отпил из кубка и поднял голову, — я способен проявить терпимость, когда дело касается профессионализма. Я, мягко говоря, недолюбливаю эльфов и полукровок. Но терплю Фиахру де Мерсо, на четверть эльфийку, более того — жалую ей высокую должность, поскольку она превосходный профессионал. И если я сейчас превозмогаю неприязнь и беседую с тобой, то лишь потому, что хотел бы считать тебя профессионалом. Хоть ты и молокосос... Деянира! Херцелойда! Довольно стучать! Вон отсюда! Обе!

Последние слова маркграфа прозвучали подобно лосиному рёву. Женщина и девочка вздрогнули от этого звука. Они поспешно поднялись и торопливо покинули покои, бросив и станок, и недотканное полотно с узором в виде рыбьей чешуи.

Луитпольд Линденброг проводил обеих взглядом, храня молчание, пока они не скрылись за дверью. Геральту стало ясно, что маркграфу мешало не стучание станка, а их присутствие. Очевидно, он не хотел говорить при них.

— Вверенная моей опеке девица, — заговорил он, наконец, снова отпив из кубка, — внезапно скончалась. А после смерти, после погребения, обратилась в стрыгу. В дьявольское чудище, которое по ночам вылезает из могилы, убивает людей и сеет ужас по всей округе. Комендантша де Мерсо получила приказ посвятить тебя в подробности, так что тебе они, несомненно, известны. Подтверди.

— Подтверждаю.

— Тогда добавлю кое-что ещё. Видишь ли, ведьмак, вести здесь разносятся быстро, особенно когда им помогают. А один священник со Стеклянной Горы очень даже помогал. Хвастался направо и налево, что в некоем городке силой пламенных молитв снял страшное проклятие с бургомистра и его семьи. Когда это дошло до моих ушей, а стрыга к тому времени уже загрызла дюжину людей, я послал Фиахру привести этого священника. И вот стоит он передо мной, точь-в-точь как ты сейчас. Только у него поджилки тряслись, жалко было смотреть, а у тебя, замечаю, нет. Видать, тоже из-за отсутствия воображения.

— Но вернёмся к делу. Говорю священнику суть: есть стрыга, надо расколдовать. Описал ему, как тварь выглядит и чем промышляет. А он, гляжу, побледнел, что твоя простыня. Чую неладное, но спрашиваю вежливо, очень вежливо: уверен ли он, что там, на Стеклянной Горе, именно его молитвы сняли проклятие? И готов ли повторить свой подвиг с нашей упырицей? А он глаза в пол, бормочет что-то. Прижатый к стенке, кивает: дескать, готов, но сперва должен помолиться богам в одиночестве целую ночь. Милостиво соглашаюсь, но, не будучи дураком, велю тайно выставить стражу. И что же? Представь себе, едва стемнело, святоша пытается улизнуть. Естественно, стража его за шкирку — и ко мне. Я снова спрашиваю, всё так же вежливо: почему сбежать пытался? Как там было с его снятием проклятия и не морочит ли он мне голову? А он твердит своё. Тут моя вежливость как-то разом испарилась. Проще говоря, я взбесился. Велел посадить его в железную клетку и подвесить на кронштейне над обрывом. Не провисел он и получаса — уже вопит, молит о пощаде. И признаётся, что на Стеклянной Горе вовсе не он снял проклятие. И назвал того, кто это сделал на самом деле. Угадаешь, кого он назвал?

Геральт кивнул.

— Угадал, — притворно обрадовался маркграф. — Прекрасно. Ну, так что? Возьмёшься расколдовать стрыгу? Только не говори, что сперва должен помолиться целую ночь. Клетка всё ещё висит на прежнем месте.

— Со священником внутри?

— Что ты, — поморщился Луитпольд Линденброг. — Я его отпустил ко всем чертям. Предварительно велев, для науки, всыпать ему пару десятков плетей.

— А пробовал ли кто-нибудь ещё... Обращались ли вы, ваша светлость... В Мархии ведь должен быть придворный чародей?

— Был. Взял да помер весной прошлого года. Должны были прислать кого-то из Бан Арда, до сих пор никого нет. И раз уж речь зашла о Бан Арде — я просил помощи в деле со стрыгой у одного тамошнего чародея. Могущественный маг, важная персона в их академии, к тому же родственник Деяниры, моей супруги, а прежде — соратник моего покойного отца. Думал, поможет. Кто, как не он, думал я. Взмахнёт жезлом, пропоёт заклинание — и расколдует. А он... Вместо помощи прислал мне письмо.

Геральт видел выражение лица маркграфа и догадывался о содержании письма, но промолчал.

— Это письмо, — процедил маркграф, — я сохранил. И при случае заставлю этого ублюдка сожрать его.

— Итак, — Луитпольд Линденброг встал, — остался ты. Скажу прямо: мне крайне противно терпеть здесь тебя, ведьмака, и просить о помощи, но, к несчастью, других вариантов не осталось. С великой неохотой, но именно тебе, а не кому-то другому, я вынужден предложить за достойную работу достойную плату. Более чем достойную, сказал бы я. Пятьсот новиградских крон. Столько получишь, если снимешь чары и стрыга снова станет девицей. Ты, как известно, снял проклятие с бургомистра в Стеклянной Горе. Значит, умеешь это делать, хоть и молокосос. Так что расколдуй стрыгу. Ради моего удовлетворения и твоего заработка. И славы — я раструблю о твоём подвиге на весь мир. Станешь знаменитее самого Престона Хольта.

— А теперь пошёл вон. Аудиенция окончена.

***

Геральт ждал. Он переждал первый приступ после приёма эликсира. Зрение мгновенно приспособилось к темноте. Луна, выглядывая из-за туч, давала достаточно света, но эликсир наделил ведьмака способностью видеть как днём — даже лучше, чётче и контрастнее. Он различал крыс, снующих по надгробиям, прежде скрытых в тени. Слышал их писк — слух тоже обострился. Издалека, со стороны шахтёрского посёлка, доносился собачий лай и глухое уханье совы.

Он ждал.

Сначала разбежались крысы — брызнули во все стороны серыми пулями. А потом камень заскрежетал о камень.

Стрыга выскочила из могилы, будто пружиной подброшенная, взметнувшись на добрые две сажени вверх. Зарычала, завизжала, дикими скачками обежала гробницу, подскочила к самой высокой в округе стеле, вскарабкалась на вершину, ловкая как обезьяна. По-обезьяньи тряхнула задранным задом, крича и воя. И заметила ведьмака.

Снова пронзительно завизжала, спрыгнула со стелы. Замахала длинными лапищами. И тут же бросилась в атаку. В широкой, разверстой в рёве пасти сверкнули клыки — огромные и острые, точно кинжалы.

Геральт отпрыгнул, закружился в пируэте, стрыга мазнула по нему, клыки клацнули, когти рассекли воздух. Воспользовавшись моментом и преимуществом, он со всей силы ударил её кулаком в висок, серебряными шипами перчатки. Зашипело, повалил дым, чудовище припало к земле, дико взревело, затрясло башкой.

Отлично, подумал он, как и всякая стрыга, ты не любишь серебра, красотка.

Стрыга не спешила с новой атакой, трясла головой и дымящимся ухом. Теперь она приближалась медленно, скаля клыки, мерзко пуская слюни.

Луна на миг выглянула из-за туч, осветив окрестности достаточно, чтобы Геральт мог получше разглядеть мертвячку.

Ростом она не вышла — от силы четыре фута, с непропорционально огромной головой, круглой, как тыква. Большие выпученные глазищи пылали огнём, в широкой рыбьей пасти белели внушительные клыки.

На коже виднелся странный узор. Орнамент. Словно выжженный. Или вытравленный кислотой.

Геральт неспешно двинулся между надгробиями. На ходу он кружил вокруг стрыги, а та вращалась на месте — напряжённая, сжатая в комок, готовая к броску. Скалила зубы и щёлкала челюстью.

Ведьмак размотал серебряную цепь, собирая петли в левой руке. Правой раскручивал конец. Выжидал удобного момента, когда стрыга отойдёт от надгробий на открытое место.

Дождался — даже быстрее, чем рассчитывал.

Цепь свистнула в воздухе, но тварь припала к земле и атаковала почти из лежачего положения. Цепь, вместо того чтобы опутать стрыгу, лишь хлестнула её по спине. Та яростно взвыла, кожа зашипела и задымилась от прикосновения серебра.

Второго шанса ведьмак не получил. К его изумлению, стрыга схватила цепь обеими лапами — шипение и дым от горящей кожи, казалось, её не беспокоили, только вопила она ещё страшнее. Дёрнула цепь. Геральт предусмотрительно отпустил свой конец, но последние звенья успели зацепиться за пряжку пояса. Сбитый с ритма, он потерял равновесие и рухнул на надгробие, опрокинув его. Стрыга налетела бешеным прыжком и придавила его к земле, клыки клацнули у самого лица, слюна залила глаза. Он вывернулся из-под неё и что было сил врезал по волосатому уху серебряными шипами перчатки. Ударил раз, другой, третий, пока не сбросил её с себя.

Откатился за надгробие, сумел подняться. Стрыга снова ринулась на него, но на этот раз он избежал захвата молниеносным прыжком. Снова споткнулся, чудом удержал равновесие. А тварь уже насела, раздирала когтями куртку, лязгала клыками перед лицом. Он отшвырнул её отчаянным ударом серебряных шипов — так сильно, что она грохнулась наземь. Прежде чем она успела подняться, он отскочил и сложил пальцы в Знак Аард.

Не получилось.

Он попытался снова, на этот раз неуклюже — от страха. И снова провал. Эликсир не должен был такого допустить, но боевая ярость вдруг уступила место ужасу. Паника обрушилась водопадом, и именно она продиктовала дальнейшие действия. Геральт отскочил, выдернул меч из ножен. На прыжке, с разворота, рубанул атакующую стрыгу по шее классическим mandritto tondo. Наполовину отсечённая голова повисла у твари на плече, но та всё равно шла вперёд, беспорядочно размахивая когтистыми лапами. Геральт обошёл стрыгу полукругом и ударил ещё раз. Голова отвалилась и покатилась между могил. Из шеи чудовища высоко вверх ударил фонтан артериальной крови. Он успел отпрянуть прежде, чем его окатило.

Приблизился медленно, осторожно. Он знал, что оживлённый магией монстр способен навредить даже без головы. Однако лежащая между надгробиями стрыга казалась совершенно мёртвой. Такой и была — в растущей луже крови, всё ещё накачиваемой сердцем.

И на глазах ведьмака она начала меняться.

Постепенно, начиная со ступней. Через голени, бёдра, живот, грудь. Пока не превратилась в молодую девушку. Очень молодую. И очень мёртвую. Потому что обезглавленную.

Геральт выругался весьма грязно. Не такого эффекта он ожидал. И не таким мог бы гордиться. Совсем не таким.

Наклонился. Пригляделся. Удивлённый. Последним, что осталось в девушке от стрыги, был тот странный узор на коже. Будто выжженный. Или вытравленный кислотой. Узор всё бледнел, медленно исчезая совсем, но пока ещё различимый.

Что-то вроде рыбьей чешуи. Или пластин карацены.

***

Комендант Элена Фиахра де Мерсо долго молчала, глядя на него.

— Повтори, — наконец произнесла она.

— Я был вынужден, — послушно повторил он, — произвести... аннигиляцию.

— Полностью? — спросила после очередной паузы. — Совсем полностью?

— Полнее некуда.

— М-да уж, — склонила она голову. — Впрочем, это заметно.

Он машинально потёр лицо, нащупал засохшую кровь. Не совсем удалось увернуться от хлынувшего из стрыги фонтана. Этим отчасти объяснялась реакция горничной и стражников, не пускавших в спальню коменданта субъекта, заляпанного кровью как мясник. Или лекарь.

Элена Фиахра де Мерсо потёрла костяшками уголки глаз, зевнула. Пока Геральт препирался со стражниками, она успела встать с постели и одеться. Натянула штаны и высокие сапоги. Правда, всё ещё была в ночной рубашке, заправленной в штаны. Рубашка — фланелевая, розовая, застёгнутая у горла на три пуговки, с воротничком с закруглёнными углами.

— Что ж, — сказала, наконец. — Что случилось, то не воротишь. Только маркграф в восторге не будет. Не такого результата, думается мне, он ожидал.

Теперь пришёл черёд Геральта помолчать. Он размышлял, как лучше подобрать слова.

— Я знаю, — наконец произнёс он тихо, — как произошло превращение в стрыгу. Кто наложил проклятье. Кто виноват.

— Виноват? — Комендант де Мерсо вскинула голову, положив ладони на столешницу. — А не кажется ли тебе, что поиск виновных и вынесение приговоров — совсем не твоя компетенция? Что такими заявлениями ты далеко выходишь за рамки своих полномочий и ремесла?

— Пожалуй, — вздохнул он. — Совсем недавно мне это объяснил один кузнец. Пусть каждый, говорит, своим делом занимается. Его, кузнеца, дело — наковальня да молот. Убийство — дело старосты и судов. А дело ведьмака — меч.

— Надо же, — комендант прищурилась, — какой мудрец оказался этот кузнец. И как метко попал в самую суть. Ты только что употребил слово, которого в данной ситуации следовало бы избегать. Ведь единственный виновный в убийстве — это ты сам. Кто-то другой, с большим опытом и умением — чародей, священник, учёный, или даже другой ведьмак — мог расколдовать девушку. Был шанс. Ты лишил её этого шанса навсегда. Убив её. Не перебивай. Я, разумеется, не стану выдвигать против тебя таких обвинений, понимаю, что ты действовал в состоянии крайней необходимости и ради высшего блага. Благодаря тебе уже с этой ночи не будет новых жертв.

— Хотелось бы в это верить.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты тоже знаешь, кто виноват, комендант.

Она забарабанила пальцами по столешнице.

— Любопытное предположение, — сказала она. — Которое я, впрочем, отрицаю. Подозрения, предположения и догадки — это не знание. У тебя ведь тоже нет никаких доказательств. Только домыслы. И что на основании этих домыслов ты собираешься делать?

Она подалась вперёд, впившись в него взглядом.

— Что ты хочешь сделать, спрашиваю? Как в Стеклянной Горе — разворотить крестовыми ударами грудную клетку подозреваемой? Я была там, видела, что ты сделал с красильщицей. Так с кого начнёшь? Изуродуешь сначала Деяниру на глазах Херцелойды или Херцелойду на глазах Деяниры? Мать на глазах дочери или наоборот?

— В Стеклянной Горе я...

— Спас от смерти бургомистра, его жену и двоих детей, знаю, — резко оборвала она. — Здесь тебе некого спасать. Уже некого.

— Строго говоря... — запнулся он. — Строго говоря, есть кого. Кого-то в будущем... Кто знает, что эти двое ещё соткут на своём станке? Какой следующий узор? Если кто-то умеет, если знает, как накладывать проклятье...

— Непременно наложит снова? — перебила она. — Что ж, гарантий нет. Особенно если сложатся похожие обстоятельства. Если какой-нибудь подвыпивший старик снова помешается на пятнадцатилетней девчонке. Если та будет кокетничать, вертеть перед ним задом, но держать на расстоянии, не подпуская, пока не выполнит все её прихоти. А он, окончательно одурманенный, готов на всё. Да, ты верно догадываешься. Помешавшийся на пятнадцатилетней Линденброг всерьёз вознамерился сделать эту девицу, предмет своей страсти, маркграфиней. Ему не впервой — по той же причине он прогнал предыдущую жену. Теперь собирался выгнать Деяниру. Вместе с дочерью. Ребёнком, который после перенесённой болезни остался глухим и немым.

— Итак, — продолжила она, — никакого расследования мы начинать не будем. Незачем. Для всех было, есть и будет очевидным и неоспоримым, что девушка обратилась стрыгой из-за того, что была зачата в кровосмесительной связи — от отца с его родной дочерью. Об этом уже вовсю судачат, и эта версия стала официальной. Пусть так и остаётся. Мы друг друга поняли?

Он кивнул.

— Превосходно. — Элена Фиахра де Мерсо стукнула ладонью по столешнице. — Солнце встаёт, шахтёры в посёлке скоро начнут собираться на смену. Пойду, объявлю им радостную весть. Храбрый ведьмак их спас. Бесстрашно вступил в схватку с чудовищем, одолел его и убил. Опасности больше нет, можно перестать на ночь подпирать двери кольями. И в корчму теперь можно ходить с вечера, а возвращаться хоть за полночь. Весь шахтёрский посёлок, доблестный ведьмак, да и весь замок Брунанбург будут знать о случившемся раньше, чем солнце поднимется, как следует. И раньше, что не менее важно, чем маркграф Линденброг выползет из-под перины, отольёт и потребует вина. Ты меня понял?

Он снова кивнул.

— Отлично, — повторила комендант. — А теперь я буду одеваться, так что проваливай. Иди в свою комнату, сиди там, не выходи и никому не открывай. Кроме меня.

Он повиновался молча.

Глава двенадцатая

Something is coming, strange as spring. I am afraid.

Джон Гарднер, Grendel

Глава двенадцатая

— Я ждал тебя раньше, — Престон Хольт помешал деревянной ложкой в котелке, выловив из капусты кусок рёбрышек. — Слухи ходили, что ты был в Брунанбурге где-то в середине октября. Где же ты пропадал?

— Да нигде особо, — Геральт облизал жирные пальцы и отхлебнул вина. — В Брунанбурге я нанялся в охрану соляного обоза, который шёл в Ард Каррайг. Заплатили неплохо, а у меня как раз с монетой было туго. Караван тронулся незадолго до Саовина, но тащился как улитка. Становилось всё холоднее, я боялся, что, в конце концов, повалит снег, и мы застрянем до весны в каком-нибудь лагере...

— Но вот ты здесь. Аккурат на Мидинваэрне. Как говорится, в последний звонок.

***

В Каэр Морхене, разумеется, знали эльфийский годовой круг и восемь праздников — восемь магических точек, отмеченных на ободе Колеса. Ведьмаки знали об Имбаэлке, Ламмасе, Беллетэйне, Саовине, а также о солнцестояниях и равноденствиях. Однако все эти дни воспринимались ими исключительно как даты календаря. Никому в Ведьмачьей Крепости даже в голову не приходило как-то отмечать или чтить эти дни.

Поэтому велико было удивление Геральта, когда на Мидинваэрне, в день зимнего солнцестояния, он, наконец, добрался до окрестностей городка Бан Глеан, до поместья Рокамора — усадьбы Престона Хольта. Стемнело уже, и замеченное издалека пламя поначалу его встревожило. Но вскоре донеслись звуки пения, весёлого и радостного, явно не сопровождающего пожар или иные неприятности. Всё прояснилось, когда он въехал во двор. Там пылал огромный костёр, а на расставленных вокруг скамьях сидела вся челядь поместья, к которой, видимо, присоединились родственники, свойственники да знакомые из окрестных деревень. Геральт едва успел спешиться, как под громкие нестройные пожелания счастливого Солстиция и весёлого Йоля ему сунули в руки пенящуюся кружку и кус жареной колбасы. Пришлось даже немного посидеть с компанией и сделать вид, что подпеваешь. Впрочем, продлилось это недолго — Престон Хольт тут же увёл Геральта в горницу и усадил за стол. На этот стол экономка вскоре водрузила жбан вина и дымящийся котелок, в котором, как выяснилось, томились рёбрышки молодого кабана в пропитанной жиром капусте.

Хольт достал из буфета два кубка, смахнул с них пыль, наполнил.

— Рассказывай, — сел он за стол. — Рассказывай, ведьмак Геральт.

***

Рассказывал. Не слишком складно, порой запинаясь. Обо всём — или почти обо всём — что случилось с месяца Блате до начала зимы. Хольт слушал, не перебивая. Временами казалось, что он вот-вот задремлет. Оживился лишь немного, когда Геральт дошёл до встречи с комендантшей Фиахрой де Мерсо, аудиенции у маркграфа Линденброга и схватки со стрыгой.

Со двора по-прежнему доносились песни, смех и радостные возгласы. Праздничное веселье было в самом разгаре.

— На следующий день после убийства стрыги, — заканчивал рассказ Геральт, — не успели отзвонить полдень, как весь Брунанбург, окружающий замок городок и шахтёрский посёлок праздновали избавление от чудовища, а я вдруг стал героем.

Престон Хольт продолжал молча слушать, поигрывая кубком.

— Комендантша де Мерсо постаралась, чтобы о моём подвиге узнал каждый, от мала до велика. Куда ни покажусь — все шумно чествуют, кричат здравицы, аж неловко становилось. На руках пытались по улицам носить, но этого я не позволил. Песни начали складывать да распевать. Но что было делать, приходилось терпеть, потому что...

— Маркграф Линденброг, — догадался Хольт.

— А как же. Комендантша знала, что делает, поднимая шумиху. Маркграфа отрубленная голова стрыги особо не обрадовала, подозреваю, он уже примеривал мою собственную голову к своей коллекции над камином, где-то между лосем и муфлоном. Но пришлось ему делать хорошую мину, а мстить он никак не мог — не получалось ему добраться до шкуры чествуемого всеми героя, спасшего людей от смертельной угрозы. Тем более что громко и повсеместно славили и его самого — за то, что ведьмака привёз и нанял. А поскольку шахтёры начали возвращаться и соль стали добывать вдвое усерднее, маркграфу как-то легче стало смириться с тем, что молодки, которую он себе приглядел, нет и не будет. Только вот...

Геральт запнулся. Хольт не торопил.

— Только вот не заплатил он мне ничего. И на глаза видеть не хотел. Последнее, впрочем, меня скорее порадовало, потому что...

Он замолчал. И молчал долго. Престон Хольт кивнул, встал, достал из буфета большую квадратную бутыль тёмного стекла.

— Вижу, — сказал он, наливая, — что рассказ требует напитка покрепче этого жидкого вина. Ну-ка, выпей.

— Что я должен был... — Геральт хлебнул из кубка, с трудом перевёл дух, закашлялся. — Что я должен был сказать маркграфу? Что во всём виноват я сам? Что вместо того, чтобы измотать стрыгу пляской до третьих петухов, я зарубил её, потому что... Потому что у меня вдруг ноги подкосились, а горло сжалось так, что в глазах потемнело?

Престон Хольт молчал. Огонь в камине гудел.

— Должен был сказать ему, — поднял голову Геральт, — что со мной что-то не так, что я дефектный, бракованный, неудавшийся ведьмак? Что он совершил ошибку, поручив задание мне, вместо какого-нибудь более... удачного ведьмака? Такого, который даже без эликсиров не может, просто не может испытать нечто подобное тому, что я испытал? Понял бы это маркграф? Сомневаюсь. Потому что я сам не понимаю.

Хольт молчал.

— Тот мародёр, в марте... Тот, из-за которого меня чуть не повесили... Бросился на меня с топором, а я даже меч не обнажил. Легко уклонился от удара. И только со второго раза, когда он замахнулся снова, я его... И ничего со мной не было. Даже дыхание не участилось. С той красильщицей тоже... Так что же со мной не так? Престон Хольт? Можешь мне это объяснить?

Хольт встал.

— Нет, не могу. Пойдём спать. Поздно уже.

***

Зима, как оказалось, шла с севера по следам Геральта, буквально наступая ему на пятки. Через два дня после Мидинваэрне задул морозный, обжигающий кожу ветер. Назавтра небо потемнело, а в воздухе замелькали снежинки. К следующему дню всё уже стало совершенно белым. Спустя ещё несколько дней сугробы высились до самого горизонта, словно горы, а крыши всех построек поместья нахлобучили толстые белые шапки. Сомневаться не приходилось — настала каэдвенская зима, и в пейзаже ничего не должно было измениться как минимум до марта, если не до апреля.

***

Несколько дней спустя, когда после заката они сидели у камина с кубками в руках, Престон Хольт без понуждения затронул тему, которая давно не давала Геральту покоя.

— Знаешь ли ты, Геральт, откуда взялись ведьмаки? Как появились? С чего всё началось?

— Знаю. Ты говорил в Спинхэме. Что мы якобы происходим от ведьм...

— И это правда. Но я говорю о самых истоках. Хочешь послушать?

— Конечно.

Хольт отхлебнул из кубка, глядя на тлеющие в камине поленья.

— Как и со всеми изобретениями и новшествами, — начал он, — толчок дали армия и война. Каждому военачальнику грезился отряд особого назначения из невероятно ловких и непобедимых в бою сверхлюдей. Каждый властитель и каждый самозваный король жаждал подобной личной гвардии. Чародеи, а конкретно элитная группа, называвшая себя тогда Кругом, решили удовлетворить этот спрос. Создать сверхчеловека — улучшенную версию человеческого вида, которая должна была стать первой ступенью к эволюции всего вида на более высокий во всех отношениях уровень.

В теории — а точнее, в теориях, ведь их было несколько — речь шла о создании переходной формы, из которой путём естественного отбора возникнет новая, лучшая человеческая раса. Методы были разные. Одни чародеи выбрали метод оживления отобранных трупов и улучшенных трупных композиций. Другие сосредоточились на плодах во чреве матерей. Третьи взялись за маленьких детей. Результатов долго не было, а неудачные объекты отправлялись в лабораторные крематории. И крематории дымили без перерыва.

— Но, в конце концов, у них получилось.

— Верно. Получилось. Говорят, совершенно случайно. Но в итоге они создали мутаген, анатоксин, гормон и вирус — всё, что требовалось. И, разумеется, разработали магические формулы и ритуалы, необходимые для действия этих декоктов. Но когда всё уже было готово и оставалось только применить всё это на практике, один из работавших над проектом чародеев выкрал все материалы и сбежал.

— Как тот герой из легенды, забыл имя... Тот, который якобы украл у богов и дал людям огонь. Так?

— Ну, настолько далеко я бы, пожалуй, не заходил. Чародеи из Круга, как и следовало ожидать, обвинили ренегата во всём, что только можно, включая гнусный заговор с целью захвата власти над миром. Другие приписывали ему более благородные побуждения. Мол, сверхчеловек — да, но не для власти, не для какой-то королевской стражи, а для общего блага. Для всех. А все, напомню, сильно страдали от чудовищ, делавших жизнь порой почти невозможной. Улучшенное существо должно было защищать и спасать людей от монстров. Стать спасением и лекарством от любого зла.

— Чародей-ренегат, — задумчиво продолжал Хольт, — вскоре умер при загадочных обстоятельствах. Но до этого успел построить лабораторию, где начали создавать этих улучшенных существ. Лаборатория появилась на Севере, у самых истоков реки Тоины.

— Мирабель, — произнёс Геральт утвердительно.

— Мирабель, — подтвердил Хольт. — Старая цитадель под горой Траанберг. У чародея были ученики. Именно они и создали в Мирабели первых ведьмаков.

— А Беанн Грудд и Каэр Морхен?

— Появились позже. Среди учеников, о которых я говорил, были разногласия о том, как создать лучшие мутации. В итоге случился раскол, и из одной лаборатории получились три. На ведьмаков был спрос, чудовища здорово портили людям жизнь. Вот и производили, сколько могли. Не оглядываясь на последствия. Так начало стало началом конца.

Геральт молчал.

— Голову даю, — сказал Хольт, — что знаю твоё самое раннее воспоминание о Каэр Морхене. Потому что моё — точно такое же. Большая спальня на двадцать коек. Вокруг мальчишки. Уснуть невозможно. Кто-то плачет, кто-то стонет, кто-то кричит или бредит во сне. Проходят недели, и становится всё тише. В конце концов — полная тишина. Потому что вас осталось трое.

— Один, — пробормотал Геральт, — был совсем кроха. Всё время плакал. А потом его забрали... И больше он не вернулся.

— Мутации, — кивнул Хольт, — способны мутировать сами по себе. При создании эликсиров ошибки неизбежны. А выведенные и хранящиеся в подвалах патогены разлагаются. Ничто не вечно. Я считал — и был не единственным — что Испытания нужно прекратить. Выживал один ребёнок из десяти. Тут уже нельзя было говорить о допустимых потерях. Это походило на преступление.

— Всё это тянулось какое-то время, были склоки, споры, доводы. Но в итоге здравый смысл взял верх. Испытания прекратили совсем. К сожалению, слишком поздно. Ты слышал о Котах, верно? Это случилось, как знаешь, в Беанн Грудде. В Мирабели, говорят, произошло что-то ещё страшнее, но ошибки сразу... устранили. В Каэр Морхене ничего подобного никогда не случалось. Когда ты покидал Крепость, сколько там ещё оставалось мальчишек?

— Шестеро.

— Интересно, сколько выживет. В любом случае ты, Геральт, один из последних, кто вышел на большак из Каэр Морхена.

— Один из последних. Жаль только, что не слишком, как выясняется, удачный. Это из-за испорченных эликсиров?

— Может быть. А может, и не только. Природа, сталкиваясь с мутацией, борется с ней. У тебя нет выбора, молодой ведьмак. Придётся смириться с собственным несовершенством.

***

Зима не сдавалась. Более того, казалось, становилась всё суровее. Рокамора утопала в сугробах.

Хольт быстро нашёл способ справиться со скукой и бездельем. «Здесь не берлога, и в зимнюю спячку никто впадать не будет», — заявил он. Есть занятия и для зимнего времени, занятия, которые ни одному ведьмаку нельзя забрасывать.

Одетые в стёганые кафтаны и защитные кожаные шапки, вооружённые трёхфутовыми дубовыми палками, оба ведьмака часами отрабатывали выпады, парирования и финты. А отрабатывать было что.

Были анжелика и анжелика риддопио, безотказные в атаке на сонную артерию. Дельта и дельта стокатта, завершающиеся рассечением бедренной артерии. Альфа и альфа соттомано — на подмышечную артерию. Вольта аффондо два на три и вольта аффондо декстер — на плечевую. А также универсальные финты на все случаи: девятка, лилия стретто пассо, лилия фенденте и лилия монтанте. Ну и, само собой, были защитные парирования от всего вышеперечисленного.

В метель, вьюгу или сильный мороз тренировались в амбаре, а когда ветер стихал, и теплело, выходили во двор. И упражнялись часами. В одних рубахах, от которых пар валил как из котлов.

Несмотря на просьбы, Хольт не хотел раскрывать Геральту секрет своего финта, того, что начинался с мандритто, затем молинетто и трамаццоне. Финта, от которого, считай, не было защиты.

— Должны же, — говорил старый ведьмак, — остаться у меня перед тобой какие-то секреты.

— Хотя бы скажи, — не отступал Геральт, — сам ты этот финт придумал?

— Нет. Научился у одного человека.

— Расскажи.

— Пойдём в горницу, тут холодно. Да и госпожа Берта уже греет пиво.

***

— Был такой один, — Хольт отхлебнул из кружки, — из Беанн Грудда...

— Кот?

— Ага. Но даже для Кота был... Скажем так, совсем испорченным. Попросту конченый психопат. В конце концов, отобрали у него медальон и прогнали. А поскольку был настоящим мастером меча, открыл фехтовальную школу, чтобы прокормиться. Из любопытства я записался. Инкогнито, под чужим именем. Выкрасив волосы отваром из ореховой скорлупы.

— И там выучил этот финт, — произнёс Геральт утвердительно. — А защита от него? Кот научил тебя парированию?

— От этого парирования нет. Есть только один способ защититься.

— И какой?

— Арбалетный болт с десяти шагов.

— Шутишь?

— Нет. Добрый совет, Геральт. Тот мастер обучил нескольких учеников. Если встретишь кого из них — беги. Да поживее.

***

Оба, Хольт и Геральт, были слишком хорошими фехтовальщиками, чтобы во время тренировок получить серьёзные травмы. Лёгкие ушибы, что ж, случались, и довольно часто. По вечерам экономка смазывала им синяки целебным салом — якобы медвежьим, хотя для медвежьего оно слишком уж сильно разило козлом. Целебную силу, впрочем, козёл не козёл, а сало имело, и наутро оба ведьмака были как новенькие и могли снова браться за дубовые палки.

Тем удивительнее было, что однажды утром — дело было в феврале — Престон Хольт занемог настолько, что не мог подняться с постели. О том, чтобы послать за лекарем, и речи быть не могло: сугробы намело по самый горизонт, ни одна дорога не была проезжей. Оставались постель, водка да козлиное сало. В фехтовальных упражнениях наступил, разумеется, перерыв.

Вынужденное бездействие, наконец, обратило внимание Геральта на небольшой альков и спрятанные в нём книжные полки. Библиотека у Хольта, надо признать, была поистине впечатляющей. С книжным собранием храма в Эльсборге библиотека старого ведьмака, конечно, соперничать не могла, но к книгам в храме жрицы никого из посторонних не допускали, так что о скрытых там знаниях Геральт мог только догадываться. А до библиотеки Хольта достаточно было протянуть руку. Вот Геральт и тянулся, сколько мог. А выбор был богатый. На полках пылились четыре бестиария, два совершенно Геральту неизвестных, два других в куда лучшем состоянии, чем те из Каэр Морхена. Был там и хорошо сохранившийся экземпляр Физиолога, как и Aviarium et reptiliarium Гуго из Альны — настоящая белая ворона. Были исторические и географические труды: История мира Родерика де Новембре, Regni Caedvenie Nova Descriptio сиречь Новое описание королевства Каэдвен Болдуина Адовардо, анонимный Liber Memorabilium и древний Chronicon Novigradense. Хватало и трактатов о магии с гримуарами: Силы стихий Паоло Джамбаттисты, Невидимый мир Яна Беккера, Ард Аэркейн и Dhu Dwimmermorc.

Хольт постанывал на кровати, пока его натирали козьим салом, а Геральт листал книги.

Как гласила избитая поговорка, книги должны были стать источником всякого знания и ключом ко всем тайнам. Так и вышло. Одна из тайн, и немалая, скрывалась в библиотеке Хольта. И Геральт её нашёл. Когда она выпала между других книг.

***

— Я рассказывал тебе о встрече с этим... Трилло...

— Эстеваном Трилло да Кунья, — поправил Престон Хольт, осторожно потягиваясь. Он только что встал с постели, казалось, совершенно здоровый и исцелённый. — Эстеван Трилло да Кунья — это praefectus vigilum, то есть префект королевской стражи.

— Вот именно. Я говорил тебе, что этот префект пытался завербовать меня искать компромат на тебя. Доказательства преступлений, которые ты якобы совершил. А ты на мои слова только отмахивался, насмехался, мол, я спокойно мог дать себя завербовать и искать эти доказательства. Поскольку таких доказательств нет.

— Так я сказал. И так оно и есть на самом деле. Нет никаких доказательств.

— Нет, говоришь? — Геральт продемонстрировал тонкую и слегка потрёпанную брошюру. — А я, гляди-ка, что нашёл в твоей библиотеке. Выпало из-за других книг. Монструм, или Описание ведьмака. С рукописным посвящением: «Вахмистру Отто Маргулису в благодарность за верную службу». Ха! Отто Маргулис, заслуженный общественный деятель и что-то там на «фил», запамятовал. А выходит, вахмистр. То есть наёмный солдат. Но ведь это тот самый убитый Маргулис, о котором говорил префект. Откуда у тебя эта книжечка?

Хольт пожал плечами. Геральт фыркнул.

— Ну конечно, и спрашивать нечего было. А трофеи тех двоих, как бишь их? Нурред и Хвальба? Тоже где-то здесь припрятаны?

— Может, и припрятаны, кто знает, — Хольт скрестил руки на груди. — Ищи. Глядишь, тоже откуда-нибудь выпадут?

— Вахмистр Маргулис, Нурред и Хвальба вроде как верховодили той бандой, что в девяносто четвёртом напала на Каэр Морхен. Так что жалеть их не стану и оплакивать не собираюсь...

— Отрадно слышать, — усмехнулся Хольт. — А то я уж подумал, что ты собрался по ним тризну справлять.

— Рокамора, — Геральт пропустил насмешку мимо ушей. — Roac a moreah. На Старшей Речи: месть. Ты ведь не купил поместье вместе с названием. Сам его так назвал. Любопытно, до или после?

Хольт снова пожал плечами.

— Недавно, — спокойно продолжил Геральт, — один кузнец сказал мне весьма мудрую вещь. Пусть, говорит, каждый своим делом занимается. Его, кузнеца, дело — наковальня да молот. Ведьмака дело — чудовищ убивать. А наказывать за преступления — дело старосты и судов.

— Слова, достойные того, чтобы их запомнить, — Хольт стал серьёзным. — Вспомни о них, когда снова бросишься с мечом защищать какую-нибудь обиженную девицу. И зарубишь человека насмерть.

— Это совсем другое...

— Нет. Это в точности то же самое. И хватит об этом. Позови госпожу Берту. Пусть придёт со своей мазью.

***

К разговору они долго не возвращались. Но, в конце концов, всё же вернулись. Геральт заставил себя дочитать до конца анонимное сочинение под названием Монструм, или Описание ведьмака. Временами смеялся, временами кривился, частенько отборно ругался. Но дочитал.

— Эту надпись, — показал он Хольту посвящение вахмистру Маргулису, — без сомнения оставил сам автор сочинения. Жаль только, не подписался.

— Как раз подписался. Присмотрись получше.

— Эта картинка? Эта птичка?

— Мартлет. Так это в геральдике называется. Видимо, мобилия из родового герба автора. Беда только, такие мобилии слишком уж часто встречаются, чтобы по ним выйти на нужного человека.

— Стало быть, — медленно проговорил Геральт, — ты не знаешь, кто это. Хм, и чего спрашивал. Ведь если б знал, давно бы его убил. Верно?

— Нет, — процедил Хольт. — Я бы мигом помчался к старосте. Господин староста, почтительно доношу: некто написал пасквиль, которым натравил на ведьмаков сотню фанатиков. Из-за чего семеро ведьмаков жизни лишились, а одного еле откачали. Да-да, знаю, господин староста, что нет параграфа, запрещающего писать пасквили, и закон не предусматривает за них наказания. Nullum crimen sine lege. Но ведь это так некрасиво — писать подобные вещи. Посему прошу, господин староста, сего пасквилянта немедля взять под стражу и отдать под суд. Пусть восторжествуют закон и справедливость.

— Издеваешься?

— А то как же.

***

Зима, хоть и суровая, сдалась на удивление легко и почти без борьбы. Задули тёплые ветры, снега начали быстро таять. Уже в середине февраля, месяца, что эльфы зовут Имбаэлк, зацвёл орешник, густыми зарослями покрывавший южную сторону поместья. Кусты усыпало золотисто-жёлтыми, похожими на гусениц серёжками. Берега ручья, прятавшегося среди ольх и ив, всё ещё были скованы ледяными наростами, оставались обледенелыми и края окрестных болотцев с мелкими разливами. Лягушкам это не мешало — они с энтузиазмом приступили к брачным играм. Вскоре все воды загустели от икры.

Наконец, подавая верный знак весны, над полями зазвенели жаворонки.

А затем пришло Равноденствие — официальное начало весны.

И Геральт принял решение.

***

Неправда, не принял. Он метался в мыслях несколько бессонных ночей. Вспоминал разговор с жрицей Ассумптой из Ривии. Вспоминал слова Эстевана Трилло да Куньи, префекта королевской стражи. Жалел, что нашёл среди книг то, что нашёл. И казалось ему, что он уже твёрдо решился.

Но утром, проснувшись, понял — нет.

***

На завтрак были блины с повидлом — пальчики оближешь. Но Престон Хольт почти не притронулся к еде. Под глазами залегли тёмные круги. Видно было, что последние несколько ночей он толком не спал.

— Пришло время прощаться, — сказал он коротко. — Я решил закончить наше приключение, Геральт. Ничто не вечно под луной. С этой весны пойдёшь своей дорогой. Как только потеплеет, покинешь Рокамору.

— Ну, погод... То есть, послушай...

— Покинешь Рокамору.

— Это как-то связано...

— Связано, ещё как. Твоя... и моя незадача, что ты нашёл... То, что нашёл. Эстеван Трилло да Кунья не отстанет, будет дышать тебе в затылок. Если прижмёт, складной ложью не отделаешься — никудышный из тебя, как я погляжу, лжец. Потопишь... Главным образом себя.

— Я...

— Не перебивай. К тому же пора тебе увидеть твоё желанное море. И мир повидать.

Геральт промолчал.

— А теперь, — Хольт поднялся, — надевай защиту и бери палку. Весна на дворе, грех в доме сидеть. Идём на площадку. Прежде чем уедешь, отработаем ещё пару приёмов.

Глава тринадцатая

Гиппокамп, equus marinus monstrosus, также именуемый борботис или зидрах. Наполовину конь, наполовину рыба. Верхней частью, то есть от головы, подобен коню, хотя вместо копыт имеет плавники, задней же частью рыбе similis.

Наука доказала, что вопреки своему названию Г. обитает не только в морях, но и в пресных водах, ибо есть duplicis generis. Если пресноводный, то чаще всего обитает в больших озёрах. Путают Г., даже учёные мужи, с такими чудищами как морской олень (cervus marinus или polmorarius) или морской осёл (onus marinus).

Простой люд полагает, что Г. рождён от разных Натур, то есть происходит от смешения семени circa coitum коня с рыбой. Ложно сие мнение, ибо как мог бы такой coitus свершиться? Разум мутится, когда пытаешься себе такое представить.

«Физиолог»

Глава тринадцатая

Его Высокоблагородию Господину Префекту Стражи

Эстевану Трилло да Кунья в Ард Каррайг

Писано: в Бан Филлиме, апреля 18-го, в год 9-й правления светлейшего короля Миодрага

Его Высокоблагородие Господин Префект,

покорнейше доношу о событиях в поместье, именуемом Рокамора. Подозреваемый Хольт вновь слёг от хвори, и к нему вызывали лекаря. А тот молодой ведьмак, что зовёт себя Геральтом, тот самый, коего Его Высокоблагородие Господин Префект под особым присмотром держит, тот из поместья отбыл. А поскольку отбыл ночью и втайне, не могу доложить, когда уехал и куда направился, за что прошу прощения.

Желая Его Высокоблагородию Господину Префекту всяческого благоденствия, остаюсь с глубочайшим почтением,

Угер Золтери, королевский следственный агент

***

— Вот так-то, молодой господин ведьмак, — купец снял шапку, отёр ею лоб и указал на придорожный столб с прибитой пластиной. — Мы уже в Озёрной Мархии. Город Туллах вон там, за лесом! Считай, дома уже! В безопасности! И всё благодаря вам!

— Да бросьте, — отмахнулся Геральт. — Спокойно же было. Ничего и не случилось.

— Не случилось, потому как ведьмак начеку был. Бережёного боги берегут, а вы нас берегли. Уговор был такой, вот и заработали честно свои пятьдесят марок, по справедливости. Поехали! Эй, погоняй!

Свистнули кнуты, заскрипели оси, загромыхали по ухабам колёса. Оба купеческих обоза — два воза — покатились по тракту.

— Озёрная Мархия, — Геральт пригляделся к прибитой к столбу пластине. Вблизи на подёрнутой ржавчиной поверхности можно было различить герб: в чёрном щите две серебряные рыбы adossés, то есть обращённые друг к другу спинами. — Уже?

— Верно. Видите там, внизу? Вода блестит. Это озеро Туайм Дур, самый его край. А за ним скоро начинается другое озеро, Длинным зовётся. На нём-то город Туллах и стоит. Вот-вот увидите!

Познания Геральта об Озёрной Мархии были скудными. Новое описание королевства Каэдвен, труд Болдуина Адовардо, хоть и имелся в библиотеке Престона Хольта, но Геральт лишь мельком его пролистал. Оттого и не знал, что главных, то есть самых больших озёр, давших Мархии название, было четыре: Туайм Дур, Длинное, Тойкка и Раннвейг. Тех, что поменьше, насчитывалось восемь, но названия их помнили разве что местные рыбаки. Совсем маленькие озёра никто не считал, а имён их и подавно никто не помнил. Все эти озёра были ложбинными, выточенные очень, оооочень давно ледником и промытые потоками рек, что текли под ним. То есть теоретически, поскольку теории о ледниках и оледенениях только-только зарождались среди самых прогрессивных учёных Оксенфурта. Маститые учёные по-прежнему упрямо приписывали ландшафт деятельности Высшей Силы, а его разнообразие — её пылкой и творческой изобретательности. Что же до людей за пределами Оксенфурта и университетских кругов, то хоть уши им прожужжи про ледники — всё равно ни бельмеса не понимали. Спросишь, откуда взялось озеро, а они — мол, дождь в яму налился.

Геральт также не знал, что цепочка озёр, выстроившихся по оси север-юг, исторически обозначила восточную границу Озёрной Мархии и самого королевства Каэдвен. Граница была устоявшейся. Люди селились на западных берегах озёр. К востоку же от них, вплоть до далёких Синих Гор, простирались дикие и непроходимые пущи, всё ещё успешно противившиеся топорам поселенцев.

Выехали из леса. Внизу серебром сверкала гладь озера. Чернел на ней остров, довольно далеко от берега. К самому берегу жался окружённый частоколом городок. Огороженная деревянными помостами пристань была забита рыбацкими лодками, на сваях сушились сети, дымили коптильни. Над всем этим с криками кружили чайки и крачки.

Ведущие в городок Туллах ворота с воротом были распахнуты настежь, а стража проявила мало интереса к купцу и его двум возам. Один, правда, видать, знал купца, потому как завёл с ним оживлённую беседу. Геральт осматривался, не решив ещё, стоит ли въезжать в городок или, не теряя времени, двигаться дальше. Размышления прервал взволнованный голос купца.

— Ого, молодой господин! Счастье вам улыбается! Тут в Туллахе ведьмак требуется, аж невтерпёж его ждут. Говорят, объявление висело на пограничном столбе. Не видали мы, верно, сорвал какой-то паршивец...

— Коли и впрямь ведьмак, — сказал подошедший начальник караула, — тогда без промедления ступай в магистрат, там тебе всё обскажут. По этой улочке прямиком, на площади дом с зелёными дверями, на них позолотой башня с короной намалёваны. Враз найдёшь.

***

— Покажи ведьмачий знак, — потребовал бургграф. — Не то чтобы я тебе не доверял или, упаси боги, заподозрил обман...

Он замолчал, наклонился, всмотрелся в медальон с волком, который Геральт достал из-за пазухи.

— Прошу прощения, — бургграф перешёл на более вежливую форму. — Просто вы так молоды, вот я и...

— Ведьмак, — проговорил молчавший до сих пор мрачный мужчина в кожаном камзоле, подпоясанном ремнём со стальными пряжками и звеньями, — должен быть нанят не городской властью, а светлейшим господином маркграфом, владеющим всей Мархией. Я здесь его полномочный представитель. Меня зовут Диего Марс. Сенешаль Диего Марс.

— Приветствую, господин сенешаль. Для чего же я должен быть нанят?

— Замок Торнхолл, летняя резиденция господина маркграфа, посещается неким существом. Нужно сделать так, чтобы это существо перестало там появляться. Любым способом. Подробности узнаете на месте. Оплата, уверяю, будет щедрой.

— Где находится этот замок? Выдвигаемся прямо сейчас?

— Мы ждём ещё кое-кого.

Бургграф вздохнул, замахал руками.

— И ждём довольно долго, — произнёс он с издёвкой. — Уважаемая мастер заставляет себя ждать. Видимо, такая мода у чародеек – заставлять себя ждать.

Он указал на лежащий на столе кружок размером с крону, украшенный, однако, не профилем новиградского иерарха, а вытравленными рунами и странными знаками. В центре кружка было возвышение – полудрагоценный камень золотисто-жёлтого цвета.

— Это призывающий амулет, — пояснил бургграф. — Называется тере порт. Если этот жёлтый камушек трижды сильно нажать, он посылает призыв, а призванная особа вскоре прибудет магическим способом. Это называется тере портанция. Мы вызвали, ждём. Уже очень долго...

— И будем ждать, — мрачно оборвал сенешаль Диего Марс, — столько, сколько потребуется. Целительница нужна срочно и обязательно. Без неё в Торнхолл мне возвращаться нельзя, потому что...

Раздалось громкое, похожее на жужжание насекомого гудение, переходящее в нарастающий гул. У стены комнаты возник светящийся овал. В нём сперва замаячил неясный силуэт, а через мгновение оттуда появилась невысокая женщина в мужской одежде.

Бургграф и сенешаль встали, поклонились.

— Многоуважаемая госпожа мастер...

Геральт тоже поклонился. А его амулет сильно завибрировал и застучал под рубашкой.

Он помнил чародеек, виденных на рынке в Спинхэме, выглядевших молодыми и прекрасными, словно с картинки. Появившуюся из магического овала женщину с короткими тёмными волосами некрасивой назвать было нельзя, но той ослепительной красоты в ней не было и в помине. Молодости тоже – она казалась немного старше жрицы Неннеке из Эльсборга. Однако её пухлое румяное лицо излучало симпатию, какую-то сразу ощутимую сердечность, из-за которой Геральт не опустил глаз, хотя и помнил наставления Престона Хольта о том, что чародейки не терпят пристальных взглядов и считают других людей скотом. Прибывшая женщина не производила такого впечатления.

— Где я? — Голос у женщины тоже был приятный. И мелодичный. — Я не знаю этого места. Но это не Торнхолл.

— Город Туллах, госпожа. Я бургграф...

Женщина сняла с плеча и поставила на пол большую холщовую сумку.

— Как мой талисман оказался в Туллахе? — спросила она. — Я оставила его в Торнхолле. Для нужд маркграфа Вайкинена.

— Светлейший господин маркграф, — запнулся бургграф, — доверил этот талисман мне...

— Поскольку, — перебил сенешаль, — он не желал, чтобы на Зеевальке находился талисман для телепортации. У господина маркграфа были на то свои причины.

— Вот именно, — подхватил бургграф. — Поэтому талисман светлейший господин отдал мне. Чтобы использовать при необходимости...

— А необходимость, как я понимаю, возникла. Где пациент? Сын маркграфа, молодой граф Фредерик, с которым случилось несчастье?

— Вы уже знаете об этом? — неподдельно удивился сенешаль. — Так скоро? Каким образом?

— Магия, слухи и почтовые голуби. Господин сенешаль Диего Марс, если не ошибаюсь? Мы уже встречались.

— В самом деле. — Сенешаль снова поклонился. — Рад видеть, уважаемая госпожа Наттеравн. Что до раненого графа Фредерика — он в Торнхолле, на Зеевальке. Отправимся туда немедленно.

Медальон Геральта снова завибрировал.

— А этот ведьмак? — Чародейка впилась в него зелёными глазами. — Он с нами?

— Разумеется, с нами, — отрезал Диего Марс. — Что ж, если позволите, в путь.

— Мой конь, — вставил Геральт. — Он в конюшне...

— Пусть там и остаётся. Верхом мы не поедем.

***

Целью путешествия, как выяснилось, был Зеевальк — остров на Длинном озере, виднеющийся вдалеке на водной глади тёмным, окутанным туманом силуэтом. А средством передвижения оказалась большая и неуклюжая шестивёсельная лодка, гружёная внушительным количеством ящиков, сундуков, бочек и мешков. В грузе, как оказалось, были ещё четыре овцы и чёрный кот в клетке.

— И мы должны плыть на этом? — изумилась чародейка. — На этой барже? Со всем этим зверинцем и горой поклажи? У вас же был на Зеевальке кораблик!

— Это не баржа, — нахмурился Диего Марс. — Это шаланда. А то, что у нас на Зеевальке — не кораблик, а парусный куттер. Но он сейчас занят, так что придётся плыть на шаланде. Прошу на борт.

Они сели, устроившись ближе к носу. Гребцы дружно крякнули, вёсла заскрипели в уключинах, и шаланда отчалила от пристани.

— Прости, что представляюсь только сейчас, — заговорила через некоторое время женщина. — Я Врай Наттеравн, целительница.

— Геральт. Ведьмак.

— Я когда-то лечила ведьмака. Его звали Хольт, Престон Хольт. Это было давно, и вряд ли кто-то такой молодой, как ты... Или мне кажется, или ты немного косишься на меня? Ага, наговорили тебе, что между чародеями и ведьмаками вражда, да?

— Наговорили.

— За своих собратьев извиняться не собираюсь, — посерьёзнела чародейка. — Но знай, что я не страдаю предубеждениями. Мою неприязнь нужно заслужить. Так что не дуйся. Договорились?

— Договорились.

— Марс нанял тебя, верно? Это как-то связано с пострадавшим сыном маркграфа?

— Никак не связано. Похоже, им на острове какой-то монстр докучает.

Ветер дул, уключины скрипели, шаланда бойко скользила по волнам. Туман начал рассеиваться. Чайки кричали. Овцы блеяли. Кот мяукал.

— Тот парус, вон там. — Целительница прикрыла глаза ладонью. — Господин Марс? Это случайно не ваш кораблик?

— Куттер, — терпеливо поправил сенешаль. — Парусный куттер «Нихиль Нови».

— А кто на нём сейчас? Кто плывёт?

— Друзья и соратники светлейшего господина графа Фредерика. Охотятся на гиппокампов.

— На кого?

— Я же говорю. На гиппокампов.

Парусный куттер «Нихиль Нови» внезапно взял курс прямо на них. Вскоре он приблизился к шаланде настолько, что они смогли лучше его рассмотреть. На нём было три паруса — два треугольных спереди и большой четырёхугольный сзади. Когда он подошёл ещё ближе, они различили на палубе несколько человек. До них донеслись песни, смех и выкрики. Явно нетрезвые.

— Весёлая какая-то охота, — заметила Врай Наттеравн. — На гиппокампов, говорите. А зачем они им? Что в них такого особенного, чтобы охотиться?

— Видите ли, дело такое. — Сенешаль прокашлялся. — В прошлом году Эзра Метцгеркоп, известный ресторатор, вошёл в милость к нашему королю Миодрагу, угостив монарха и двор невиданным деликатесом — огромной жареной птицей, апорнисом, если правильно помню название. Жаркое так понравилось королю, что он пожаловал Метцгеркопу титул барона. Многие позавидовали. И начались охоты — немало жаждущих дворянского титула отправились в дебри, чтобы добыть для короля какую-нибудь диковину...

— Понятно. Значит, те, на яхте...

— На куттере. Я говорил, это друзья...

— И соратники графа. Я слышала. И они хотят поймать гиппокампа?

— Прошёл слух, что король не прочь бы такого отведать. Ну, они и вбили себе в голову, что поймают...

— И станут баронами?

— Они уже бароны. Большинство из них. Но рассчитывают на славу и королевскую благосклонность.

— А здесь, в вашем озере, — заинтересовалась Врай Наттеравн, — действительно водятся гиппокампы?

— Водятся. Говорят. Только мало кто видел их вблизи, больно пугливые они. Нужно скрытно, тихо... А там, на куттере... Сами понимаете.

— Понимаем, как не понять, — усмехнулась чародейка. — Это не охота, а пир на воде.

Словно в подтверждение её слов, один из баронов на парусном куттере перевесился через борт и весьма обильно опорожнил желудок. Остальная команда разразилась хохотом.

— «Нихиль нови», — произнесла Врай. — Ничто не ново…

Уключины скрипели, лопасти вёсел рассыпали брызги. Чайки кричали. Куттер «Нихиль Нови» поймал ветер и скрылся вдали. Пьяные песни и крики больше не долетали до них.

В броске камня от носа шаланды вода вдруг вспенилась, и над поверхностью в бешеных прыжках выскочило несколько серебристых рыб.

— Форель, — определил Геральт. — Крупная, больше локтя длиной. Любопытно, что их так спугнуло?

— В здешних глубинах, — пояснил Диего Марс, — водятся щуки по шестьдесят фунтов и более. Для такой локтевая форель — что уклейка. А живут в глубине и другие твари, о которых лучше бы в недобрый час не поминать...

— А может, — заинтересовалась Врай Наттеравн, — это один из тех знаменитых гиппокампов спугнул форель?

— Гиппокампы, — возразил Геральт, — не едят рыбу. И не охотятся на неё.

— А что же они едят?

— Водоросли.

— Траву? То есть пасутся? Как коровы?

— Можно и так сказать.

— Только лучше, — поспешно вмешался сенешаль, — этого не говорить. Особенно в Торнхолле. Молодой господин граф Фредерик ведь как раз в доблестной схватке с гиппокампом пострадал. Если пойдут разговоры, что его корова поранила...

— Графа ранил гиппокамп? — удивилась целительница. — Как так? Вроде травоядное... Что скажешь, ведьмак?

— Травоядные, — ответил Геральт, — тоже могут быть опасны.

***

Стоящий на острове Зеевальк форт Торнхолл был окружён двойным частоколом. Первый щетинился на самом берегу острова и теперь, при половодье после таяния снега и льда, был погружён в воду почти наполовину. Второй частокол венчал земляной вал высотой в несколько саженей. Над всем этим возвышались две четырёхугольные башни.

— Настоящая крепость, — заметил ведьмак. — Оборонительная, видно.

— Верно, — подтвердил Диего Марс. — И не раз ей пришлось обороняться.

— В начале существования мархии, — добавила Врай Наттеравн, — здесь случались стычки с лесными эльфами.

— Восточный берег принадлежал им, — пояснил сенешаль, — а западный нам, людям. А остров был форпостом. Переходил из рук в руки. В конце концов, верх взяли мы и построили форт. При короле Бенде это было, много лет назад.

Они вплыли в залив, оказавшийся прорытым людскими руками каналом. Его преграждали большие тяжёлые ворота из брёвен. Их заметили из сторожки над воротами и окликнули, загудел рог. Ворота медленно открылись. За ними была пристань, со всех сторон окружённая помостами. Шаланда пришвартовалась к одному из них, найдя свободное место между другими лодками.

Геральт осмотрелся. Видимые издалека башни вблизи напоминали скорее блокгаузы и были сложены из сосновых брёвен впечатляющей толщины. Между башнями высилось огромное одиночное деревянное многоэтажное здание, тоже больше похожее на укреплённый блокгауз, чем на дом — как и башни, с бойницами вместо окон.

Они сошли на помост, и гребцы тотчас приступили к разгрузке. Врай Наттеравн, казалось, хотела о чём-то спросить сенешаля, когда тот вдруг прокашлялся и согнулся в поклоне.

По помосту, в сопровождении двух служанок, к ним шла девушка. На вид лет пятнадцати-шестнадцати, светловолосая. Необычайно красивая, тоненькая, она выглядела хрупкой, изящной, почти воздушной. Шла, слегка приподнимая и придерживая элегантное васильковое платье, чтобы подол не цеплялся за шероховатые доски.

Диего Марс поклонился ещё ниже. Девушка обратила на него свои большие оленьи глаза, но лишь на мгновение. Похоже, её интересовал только громоздящийся уже на помосте груз, который доставила шаланда.

— Графиня Людмилла, — вполголоса пояснил Диего Марс, заметив вопросительный взгляд Геральта. — Дочь светлейшего господина маркграфа Вайкинена. Пребывает здесь, на Зеевальке, временно, скажем так...

— Можно сказать прямо, — фыркнула Врай Наттеравн, — что она здесь в заточении. Нечего лукавить, господин Марс. Об этом уже судачит весь Каэдвен.

— Я сплетнями не интересуюсь, — нахмурился сенешаль. — А вообще, светлейший маркграф в своём праве. По отцовскому праву непокорную дочь к порядку призвать. А коли нужно, то и наказать.

— Что же она натворила? — Геральт по-прежнему завороженно смотрел на девушку.

— История любовная, — улыбнулась целительница. — Девичье сердечко забилось сильнее...

— Забилось не там, где следует, — мрачно перебил Диего Марс. — Не вовремя. И не к тому, к кому нужно. Да что говорить, вы, госпожа мастер, наверняка и так всё знаете. Знаете сплетни.

— Конечно, знаю, — снова фыркнула Врай. — Сердце графини Людмиллы покорил, с её полного согласия и радости, юноша Редферн Финнеган. Именно Финнеган. Вот и возникла проблема.

— Какая же?

— Ненавидят друг друга, — вставил Марс, — Вайкинены с Финнеганами. Родовая вражда между ними.

— Кровавая? Были убитые?

— В некотором роде, — поморщился сенешаль. — Но вам, молодой господин ведьмак, вместо сплетен лучше бы своими ведьмачьими делами заняться. Да и вам, госпожа мастер, прошу прощения, по долгу призвания следует к страждущему раненому поспешить...

— Что правда, то правда, — целительница поправила сумку на плече. — Бегу к раненому. Увидимся позже, ведьмак. Ведите, господин Марс.

***

Рядом на помосте несколько женщин чистили рыбу. Подле них вертелся чёрный кот — тот самый, что прибыл на Зеевальк вместе с Геральтом и целительницей. По воде у пристани плавала рыбья чешуя, потроха и плавательные пузыри.

Солнце красиво садилось над озером, отражаясь в его глади. Где-то вдали кто-то кричал, должно быть, журавли.

— Молодой граф Фредерик Вайкинен, — рассказывала Врай Наттеравн, прислонившись к частоколу, — на расспросы отвечал небылицами, но я целительница, умею определять характер ран и их происхождение. Пришлось заставить его признаться. Вовсе не гиппокамп, представь себе, виноват, и не какое-то чудовище. Сын маркграфа в пьяном виде залез для форса на мачту куттера и с неё же свалился. У него сломана ключица и вывихнута лодыжка, а ушибленное колено распухло как тыква, придётся жидкость откачивать... Ну а как твои дела, ведьмак?

— Помаленьку.

Обитающее в Торнхолле чудище, как выяснилось, облюбовало кухонные помещения — туда Геральт и отправился разузнать подробности. Кухарки, милые женщины, сразу угостили его кружкой пива и горшочком солёных вьюнов.

Геральт обгладывал вьюнов, запивал пивом, а кухарки докладывали. Чудище, рассказывали они наперебой, маленькое, но вредное. Морда жабья и глаза выпученные. Квакает как лягушка. Приходит с озера, на своих жабьих лапах грязь и тину таскает — только успевай убирать. Гадит где попало. В углу нассал. Продукты жрёт. Рассыпал по всей кухне крупу и муку. Разбил чайник. Стащил серебряную разливательную ложку с господским гербом. В последнем Геральт сильно сомневался — чудище, судя по описанию водяной, наверняка обвинялось в краже ложки напрасно, её должен был стащить кто-то другой.

В последний раз, поведали кухарки, чудище видели две недели назад. Ещё пива?

Врай Наттеравн выслушала рассказ, не перебивая.

— Водяной может быть надоедливым, для людей он, однако, не опасен, — закончил Геральт со вздохом. — Но раз платят... Что ж, придётся попатрулировать, посторожить, а как появится — напугать и прогнать... Ты же, госпожа, расскажи мне об этой родовой вражде. Отчасти кровавой.

— Не нужно называть меня госпожой, — чародейка пинком сбросила с помоста рыбью голову. — А что до вражды, дело было так: Магнус Вайкинен, дед нынешнего маркграфа Сириуса, вёл дела с Роальдом Финнеганом. У них было общее предприятие. Когда оно обанкротилось, Роальд и Магнус начали обвинять друг друга в растратах и воровстве. Громко и публично. В конце концов, Магнус вызвал Роальда на поединок. На ристалище они здорово друг друга покалечили. Узнав об этом, жена Роальда потеряла ребёнка, а престарелый и больной отец Магнуса от переживаний отдал богу душу. Вот вам и трупы — отчасти. Отсюда и пошла вражда. Каждое поколение что-то к ней добавляло. До сего дня. Сириус Вайкинен и Гордон Финнеган соперничали за титул правителя Мархии. Когда король назначил маркграфом Сириуса, Гордон на каждом углу кричал о мошенничестве, кумовстве и подкупе.

— А госпожа Людмилла?

— Всё как по писаному, можно сказать. На каком-то балу или рауте встретила молодого графа Редферна Финнегана, сына Гордона и правнука Роальда. Остальное сам додумай.

— С фантазией у меня туговато. Да и на балах отродясь не бывал.

— Влюбились друг в друга с первого взгляда, — улыбнулась чародейка. — Начали тайно встречаться. Понимали, что родители не дадут согласия на брак, вот и решили бежать. Маркграф Сириус побег предотвратил, дочь заточил здесь, на недоступном острове, а присматривать поручил сыну, графу Фредерику, брату Людмиллы. Маркграф не зря доверил надзор за сестрой именно сыну — Фредерик по сугубо личным причинам ненавидит Редферна, ни в какие сделки с ним не вступит и подкупить его невозможно. Не раз публично заявлял, что скорее увидит сестру в гробу, чем в союзе с Редферном. Впрочем, граф Фредерик рассудил, что лучшую опеку над влюблённой сестрой обеспечивает сам остров и надзор излишен. Теперь с жаром пользуется данной отцом свободой и средствами. Привёз на Зеевальк своих приятелей, под предлогом охоты на гиппокампов пьют и гуляют без продыху. О, лёгок на помине. Возвращаются усталые и пьяные охотники на чудовищ.

Ворота пристани открылись со скрипом и скрежетом, внутрь вплыл парусный куттер «Нихиль Нови». Пришвартовался у помоста, и вскоре с палубы сошла — с заметным трудом — группка молодых людей. Большинство сильно шаталось. И шумело не меньше.

— Золотая молодёжь из Ард Каррайга, — Врай скривила губы. — Отпрыски богатых, титулованных и влиятельных родителей. Кое-кого знаю, и не с лучшей стороны. Вон тот, что едва ноги переставляет — младший сын барона Дормонта. Я его лечила, не скажу от чего. А этот последний, самый трезвый, похоже — Примиан Грохот, сын владельца пивоварни, нувориш. Что он делает в этой компании — уму непостижимо.

— Охотится на гиппокампа.

Врай фыркнула, предположение её явно позабавило.

— Охота эта, — посерьёзнела она, — несомненно, принесёт мне пациентов, когда кто-нибудь ещё что-нибудь себе сломает. Лишь бы не утонул никто, тут уж медицина бессильна. А за гиппокампов я бы не беспокоилась. Не похоже, чтобы эта разгулявшаяся золотая молодёжь могла им хоть как-то навредить.

Геральт промолчал.

— Ну, бывай, — целительница поправила шарф. — Пойду откачивать графу жидкость из колена.

— Удачи.

Глава четырнадцатая

...Не станем тратить время

На долгое прощанье; поспешим

Уйти отсюда. Где грозит измена,

Там и бежать не преступленье нам.

Уильям Шекспир, «Макбет»

Глава четырнадцатая

С приходом ночи Торнхолл погружался в кромешную тьму. Из соображений безопасности — всё здесь было деревянным — тщательно гасили огни, включая факелы и плошки, освещавшие днём лестницы и витые коридоры. Единственный свет — тусклое мерцание фонарей — оставался у стражников на дозорной башне да частоколе. Стражники эти, как приметил Геральт, к службе и обязанностям относились спустя рукава, полагаясь на неприступность острова. Ясно было, что остров и форт давным-давно никто всерьёз не тревожил, отчего стража обленилась и погрязла в рутине. Геральт был уверен — именно поэтому водяной мог беспрепятственно шастать по погружённому во мрак строению. Более того, от глаз стражников-лежебок укрылось бы, пожалуй, даже стадо гиппокампов, вздумай они перемахнуть через частокол.

Для Геральта темнота, понятное дело, помехой не была — его мутировавшим глазам хватало звёздного света. В здании он полагался ещё и на слух. А также на нюх — водяные, как он знал, смердели рыбьей слизью, тиной да гниющим тростником.

Нынче на частоколе не было ни души, вся стража сидела в караулке за картами, жалуясь на собачью службу на этом чёртовом острове, где и жалованье потратить некуда — до корчмы и борделя не добраться, всё вода кругом.

Геральт обошёл частокол по кругу, высматривая какую-нибудь щель под сохнущими вершами, через которую пробирающийся с озера водяной мог бы проскользнуть внутрь. Не найдя ничего подозрительного, вошёл в здание. Коридор, ведущий на кухню, он уже проверил раньше, теперь решил осмотреть проход к покоям маркграфа, оружейной, кладовой и караульным помещениям. Едва ступил туда, как медальон сильно задрожал, завибрировал и застучал под рубахой.

Сделал несколько шагов — медальон успокоился. Повернул обратно. Через пару шагов медальон снова ожил. Отступил — вибрация стихла.

Что-то в коридоре источало магию.

Ведьмак поднял ладонь, сложил пальцы в Знак. Вокруг тотчас стало светло. Подошёл ближе, всмотрелся. Пришлось почти прижаться лицом к стене, но, наконец, он разглядел.

На стене тонкой, едва различимой линией был начертан углём контур. В форме двери. И сомнений не было — именно этот контур и был магическим.

Ни один из известных Геральту бестиариев не приписывал водяным колдовских способностей. Все, однако, отмечали их необычайную хитрость и изворотливость, и сходились в том, что водяные, точно обезьяны, умели подражать всему увиденному.

Мог ли водяной использовать магический амулет или иной артефакт, снятый, к примеру, с утопленника? Геральт этого не знал. Но решил проверить.

Свет Знака померк и вскоре погас совсем. Геральт отступил на несколько шагов, укрылся за изгибом коридора. Замер, не шевелясь и в полной тишине, даже дыхание замедлил.

Ждать пришлось недолго.

Медальон сильно завибрировал. Контур на стене засиял и заблестел, начерченная углём дверь отворилась, и кто-то из неё вышел.

Геральт среагировал молниеносно. Одним прыжком настиг пришельца и схватил захватом богомола. Но пойманный оказался недюжинной силы. Почти без усилий вырвался и мощным ударом впечатал ведьмака в стену. И тут же добавил кулаком. Геральта спасла ведьмачья реакция — кулак вместо виска лишь скользнул по голове. Геральт ответил ударом в корпус, затем снова ринулся в ближний бой. Он уже понял, что пришелец вовсе не водяной. И сложение не то, и запах другой — вместо ила и тростника едва уловимый аромат рома и пряных трав.

Оба рухнули на пол, покатились по нему. Пришелец оказался снизу, но вывернулся и локтем со всей дури врезал Геральту в висок. У ведьмака в глазах помутнело. Но хватку не ослабил, сам коротким замахом ударил мужчину в челюсть, добавил ещё раз. Думал, этого хватит. Ошибся. Пришелец обмяк лишь на мгновение, после чего ответил размашистым — и точным — боковым. Затем обеими руками вцепился Геральту в горло и начал душить, не обращая внимания на удары, которые ведьмак наносил вслепую куда придётся.

Вдруг отовсюду вспыхнули качающиеся огни фонарей, заплясали тени, коридор наполнился людьми. Крепкие руки оттащили Геральта от противника. Тот тоже забился в хватке сильных рук.

— Отпустите ведьмака! — рявкнул Диего Марс. — А этого держать! И связать его! Связать, кому говорю!

Фонарей и факелов прибывало, в коридоре стало не протолкнуться. Противника Геральта подняли, связали и прижали к стене. Ведьмак удивился, каким молодым тот оказался. Не старше его самого.

Диего Марс подошёл, посветил связанному фонарём в лицо. Тот сощурился. Гладко выбритый — что объясняло запах пряного рома, которым пользовались после бритья модные денди.

— Надо же, — произнёс сенешаль, не скрывая удивления. — Вот так сюрприз. Господин граф Финнеган. Здесь, в Торнхолле. Каким же ветром занесло? Жаль, жаль, сударь, что без предупреждения. Но что ж, добро пожаловать. Вы четверо, взять его. Идём наверх. Остальным разойтись! Не ты, ведьмак. Ты остаёшься и идёшь с нами.

Грохот, шум и гам, видно, долетели и до верхнего этажа — в открытых дверях их ждала Врай Наттеравн с фонарём в руке, в белом врачебном халате. Комната за ней была освещена несколькими канделябрами.

Марс дал знак, стражники втащили связанного внутрь. Чародейка, сенешаль и Геральт вошли следом.

В огромном кресле, спинка которого почти подпирала потолок, восседал Фредерик Вайкинен — граф, сын маркграфа Озёрной Мархии.

У графа были длинные светлые волосы, завитые в локоны, словно у девицы, острый нос и неприятно прищуренные зелёные глаза. Из-под накинутого на плечи соболиного меха виднелась тощая голая грудь, крест-накрест перетянутая бинтами через оба плеча и подмышки. Ноги юноши тоже были обнажены, левое колено также обвивала повязка.

Рядом с креслом стоял столик, на нём Геральт заметил бинты, пузырьки и никелированный шприц. Явно медицинская утварь Врай Наттеравн. Несмотря на поздний час, она, похоже, как раз занималась пациентом.

— Ваша светлость, — с поклоном начал Диего Марс, — докладываю, мы нежданно схватили...

— Вижу, кого вы схватили, — оборвал его Фредерик Вайкинен. Голос его был ещё неприятнее взгляда.

— Господин Редферн Финнеган, — продолжил Фредерик, впившись глазами в связанного, — соизволил почтить нас своим присутствием. Ночью. Как вор. Как разбойник. Яблоко от яблони недалеко падает. Воровство да разбой — это ж у Финнеганов семейное. Но ведь ты не ко мне пожаловал, Редферн. Не со мной хотел повидаться, а с моей сестрицей. А что, нельзя было по-людски? Днём? Прийти с цветами да подарком? Попросить дозволения на встречу?

— А ты... — юноша, от которого пахло ромом, рванулся в руках стражников. — Ты бы дал такое дозволение?

— Нет, — рыкнул граф Фредерик. — Псами бы затравил.

— Ясно. Ведь такова семейная традиция Вайкиненов. Живодёры!

— Не смей разевать на меня пасть, сукин сын! — взревел Фредерик, привставая в кресле.

— Сам ты сукин сын, Фред! А вообще катись к дьяволу.

— Я тебя... — поперхнулся сын маркграфа. — Я тебя... Я тебя сейчас выпороть велю... Плетьми, как пса шелудивого. А потом на воротах вздёрну... Марс! Ко мне!

Диего Марс подошёл к графу, склонился, зашептал на ухо. Фредерик Вайкинен побагровел.

— Что ты мне тут про отца толкуешь? — взвился он. — Что, на поучения потянуло? На добрые советы? Плевать мне на твои советы! Отца здесь нет, он в Ард Каррайге, а коли нет его — правлю я! Понял? Я здесь хозяин! И сделаю с этим хлыщом что пожелаю!

Сенешаль поклонился, промолчал.

— Небось, думаешь, — усмехнулся Редферн Финнеган, — что напугаешь меня, Фред. Зря стараешься. Не выйдет.

— Вот как? — граф Фредерик вскочил с кресла, сбросил с плеч соболий мех, захромал к связанному. — Я тебе сейчас в рожу дам, Редферн! Я тебя...

— Я запретила тебе вставать, — резко оборвала его Врай. — Ты сводишь на нет результаты лечения. И все мои усилия.

— Больно много воли себе берёшь, ведьма! — развернулся к ней Фредерик. — Слишком дерзкой стала! И про титул забыла! Ко мне следует обращаться «ваша светлость»!

— Что ж, — холодно ответила чародейка, — вижу, что я здесь более не нужна. Откланяюсь. И утром покину остров.

— Скатертью дорога. Марс, рассчитайся с ней.

— Не стоит. Улажу дела с маркграфом Сириусом. Финансовые вопросы я привыкла решать с серьёзными людьми.

Её слова и уход, видимо, возымели действие на молодого графа — он опустился в кресло, посопел немного, но явно поостыл.

— Марс.

— Да, ваша светлость.

— Финнегана под замок. В темницу. И проваливайте все к чертям.

***

Вопреки своему заявлению, Врай Наттерван не покинула остров ранним утром. К отъезду она была готова только к полудню. Геральт пришёл в порт попрощаться.

Чародейка поправила сумку на плече, убрала волосы со лба, посмотрела на небо и чаек. Долго молчала.

— Искусство исцеления, ведьмак, — сказала она, наконец, не глядя на него, — имеет и свою обратную сторону. Такую, знаешь... изнанку. Я могу унять боль в суставах, но могу и сделать так, что они начнут адски болеть. Могу обезболить больной зуб, но могу и вызвать зубную боль. Или боль во всех зубах сразу. Могу вылечить геморрой, но могу и устроить человеку настоящий ад в заднице. И ещё много чего в том же духе, сам додумай. Знаешь, почему я тебе это говорю?

— Нет.

— Потому что ещё минуту назад я собиралась одним из упомянутых способов тебя отблагодарить. Потому что была на тебя чертовски зла. Ты разрушил мои планы, поставил под удар мою репутацию и мои доходы. Догадываешься, как?

— Влюблённый граф Финнеган, — не спросил, а констатировал он. — Дверь, нарисованная углём на стене — твоих рук дело.

— Моих, а как же. Редферн Финнеган попал в Торнхолл через мой телепорт и планировал сбежать отсюда вместе с возлюбленной. Но ему не повезло наткнуться на чересчур усердного ведьмака. И теперь у него проблемы.

— Да, есть такое.

— А из этих проблем, — Врай Наттерван посмотрела ему прямо в глаза, — его теперь вызволит именно виновник. То есть ведьмак Геральт. Не корчи такую мину. Сказать прямо? Ты должен вытащить Редферна из тюрьмы. И вывезти его с острова.

— Что?

— Ты должен освободить Редферна, — терпеливо повторила чародейка. — И безопасно его вывезти.

— Это как же?

— Пошевели мозгами.

— Да брось... То есть... Нет, Врай, нет... Один маркграф уже имеет на меня зуб, мне что, нажить врагом второго? И настроить против себя его избалованного сынка?

Целительница пожала плечами.

— К тому же королевский префект Трилло на меня охотится, ищет, к чему бы придраться... Нет, Врай, это уж точно нет. А вообще, почему именно я? Сама телепортировать его не можешь?

— Не могу. Потому что сразу станет ясно, что это я. А у меня положение и престиж, я не могу этим рисковать.

— То есть мной рисковать можно. Потому что у меня нет ни престижа, ни положения. Меня можно списать со счетов?

— Я этого не говорила.

— Врай...

— Геральт, — оборвала она его. — Хватит разговоров, моя лодка ждёт. Ты знаешь, что нужно сделать. А за это получишь мою благодарность. Ты от этого выиграешь, гарантирую.

— Много я выиграю, когда меня тут убьют.

— Постарайся, чтобы не убили. В слухах о том, что я умею возвращать мёртвых к жизни, много преувеличений. А теперь прощай.

***

Диего Марс, доставивший приглашение от графа, проводил его до дверей покоев. Но внутрь не вошёл. Открыл дверь и довольно бесцеремонно втолкнул Геральта в комнату.

Фредерик восседал в своём большом кресле, на спинке которого красовался герб маркграфства — две серебряные рыбы, обращённые спинами друг к другу. Из-под накинутого на плечи соболиного меха всё ещё виднелись перекрещивающиеся на голой груди бинты. Левое колено по-прежнему было перевязано.

Он поднял руку, недвусмысленно приказывая ведьмаку не приближаться. Напрасно. Геральт и не собирался подходить. Остановился у дверей и спокойно ждал. Граф не спешил, сверлил Геральта своим мерзким взглядом.

— Молод ты для ведьмака, — наконец произнёс он. — Годы твои угадать трудно, ты ведь мутант, да и волосы эти белые... Но сдаётся мне, что ты мой ровесник. А? Голову дам, что много у нас общего. Тебе тоже, небось, не раз приходилось выслушивать, мол, сопляк, молокосос, старших слушаться надо, ещё учиться и учиться, взрослеть пора, бла-бла-бла... Словно мудрость с годами сама приходит. Будто старых дураков на свете не бывает.

Геральт промолчал. Фредерик явно и не ждал ответа.

— Ты заслужил мою благодарность за Финнегана, — заявил он. — За его поимку я тебя вознагражу. Стража оплошала, мерзавец сумел пробраться и чуть было не сбежал с Людмиллой... Знаешь ли, она уже была готова, оделась в дорогу? Знала, что он придёт за ней. Как они сговорились, не знаю. Но узнаю. Что ж, план был хитёр, да только сорвался. Благодаря тебе.

Фредерик помолчал, почесал грудь под повязкой.

— Я обещал вознаграждение. Более того, дам возможность заработать ещё больше. И мою милость заслужить. Что, не спрашиваешь, в чём дело? Что хочу поручить? А может, уже догадался?

Геральт догадался, но молчал.

— Когда отец вернётся, он наверняка освободит Редферна. А тот не отступится, не забудет о Людмилле. Будет искать новый шанс... Значит, надо положить этому конец, раз и навсегда. Я сам не могу отдать такой приказ, отец бы меня... Да и чёрт его знает, послушались бы меня люди... Но ты...

Граф выпрямился.

— Сегодня ночью камера Финнегана будет открыта, а стражу оттуда уберут. Выведешь его, тихонько проведёшь на вал и свернёшь шею. Или заколешь, как тебе больше нравится. А труп — в озеро. Никто не знает, как он сюда попал, никто не узнает, как выбрался. Просто исчезнет.

Геральт молчал.

— Ну, разумеется. — Фредерик потянулся к секретеру, достал из ящика увесистый кошель и со звоном поставил его на столешницу. — Разумеется, за оказанную услугу получишь кругленькую сумму. После выполнения задания, само собой. Двести новиградских крон золотом. Видал когда-нибудь столько денег разом?

Геральт молчал.

— Молчишь, — усмехнулся граф с омерзительной ухмылкой. — Но глаза-то у тебя при виде денег загорелись! Значит, согласен. Воистину, тот памфлет, этот Монструм, чистую правду говорит о вас, ведьмаках. Ради денег вы готовы на любую подлость.

***

Парусное судно «Нихиль Нови» вернулось с охоты на гиппокампов непривычно рано, около часа дня. Возможно, поэтому друзья и собутыльники графа Фредерика сошли на берег на удивление трезвыми. Впрочем, вскоре выяснилось, что они решили это наверстать. Из окна-бойницы их комнаты в башне донеслись звуки весёлой попойки. На этот раз вечеринка была смешанной — слышались женский смех и визги. Собутыльники графа, похоже, затащили к себе прислугу из кухни. Или из прачечной.

Прогуливаясь вдоль частокола, ведьмак заметил неподалёку от сторожевой башни одного из компании, который к пирушке не присоединился. Это был тот самый сын владельца пивоварни, которого целительница назвала Примианом Грохотом. Он стоял, опершись на частокол, и смотрел на озеро.

Геральт подошёл.

— Смотрю, сегодня опять не повезло? Охота не удалась?

Примиан Грохот хрипло откашлялся и сплюнул в воду.

— А тебе-то, — повернул он голову, — какое дело?

— По правде говоря, никакого. Но вижу, что вместо того, чтобы веселиться со всей компанией, стоите тут и тоскливо смотрите на озеро... Словно, уж простите, не к чарке вас тянет, а туда, на воду, на охоту...

— Надо же, — усмехнулся сын пивовара, — какой ты наблюдательный. А что, если так оно и есть? Не за тем я сюда приехал, на эти чёртовы болота, чтобы за кубком следить, а на охоту, на гиппокампа. А тут вместо охоты одни попойки да разгул, сам слышишь. Ну да если кому-то всё равно...

Он замолчал, махнул рукой. Геральт не торопил, понимал, что не нужно. И правильно понимал.

— Этим господам графам и баронам, — проворчал Примиан Грохот, кивнув в сторону окна в башне, — плевать, поймаем гиппокампа или нет. Больше того, что имеют, король им не даст. Другое дело...

Он не закончил. Пристально посмотрел на ведьмака.

— Ты бы не завёл этот разговор, — проворчал он, — если б чего-то не хотел. А?

— Хотел бы помочь. Потому что вижу — помощь нужна.

— В смысле?

— По-моему, — Геральт встал рядом, тоже опёрся о частокол, — для охоты стоило бы нанять того, кто в чудовищах разбирается. Знает, где обитают, где кормятся, какими путями ходят... Сумел бы выследить...

Примиан Грохот долго его разглядывал.

— А можно ли, — спросил он тихо, — нанять такого?

— Где есть желание и средства, — Геральт тоже понизил голос, — там и способ найдётся. Но...

— Ну?

— Гиппокампы — создания пугливые. Плавучий кабак с такой оравой, — Геральт кивнул на окно, — не имеет шансов даже приблизиться к ним. К тому же...

— Что?

— Зачем делиться? Пусть король будет благодарен за гиппокампа... одному человеку.

— Понимаю. — Пивовар откашлялся, огляделся. — А сколько... сколько такая помощь будет стоить?

— О моём вознаграждении, — улыбнулся Геральт, — поговорим, когда гиппокамп уже будет на борту. А сейчас придётся, конечно, раскошелиться... Объясню как. Если вы готовы...

— Готов, готов, — подтвердил Грохот. — На всё готов и согласен. А где есть желание, там и способ найдётся, верно?

***

Ночь была тёмной — новолуние, небо затянуто тучами. Геральту это было только на руку.

Он осторожно выбрался из своей каморки, стараясь не скрипнуть дверью. Бесшумно прошёл по коридору и вышел во двор, на помосты. И едва не столкнулся с водяным.

Существо съёжилось, переминаясь с лапы на лапу. Вытаращило на Геральта глазища и разинуло жабью пасть.

Оба застыли на месте. Тишину нарушил Геральт.

— На кухню собрался?

— Брекек.

— Повезло тебе, чёрт подери, — процедил ведьмак. — Нет у меня на тебя времени. Проваливай.

***

До здания он не дошёл. Путь преградил внезапно возникший сенешаль Диего Марс. А за ним две закутанные в плащи фигуры.

Сенешаль сделал два шага вперёд, выхватил кривую саблю, обмотал плащ вокруг левой руки.

— Прочь с дороги, ведьмак, — прошипел он. — Сегодня ты никого не убьёшь. Только через мой труп.

— На самом деле у меня и в мыслях не было кого-либо убивать, — Геральт поднял руки. — Скорее даже наоборот.

— Объяснись.

— Во-первых, я не наёмный убийца и не пёс на побегушках. Во-вторых, двести крон за убийство — это смех, а не деньги.

— Значит, — сенешаль склонил голову набок, — мешать нам не станешь?

— Не стану. Даже наоборот.

— Спасибо, — мелодично произнесла из-под плаща Людмилла Вайкинен.

— Спасибо, — пробормотал из-под своего плаща Редферн Финнеган.

— Ха, — усмехнулся Диего Марс. — Может статься, ведьмак, что нас обоих за это дельце повесят, да ещё и на одной виселице. Но чего заранее переживать. И, к чёрту, нечего тут торчать. Надо молодых отправить... У меня для них лодка приготовлена...

— Лодка? — усмехнулся Геральт. — Господин сенешаль. У меня для них целый парусный куттер припасён.

Глава пятнадцатая

Подавляющее большинство людей, утверждающих, что насилие и жестокость для них морально неприемлемы, попросту не способны применить силу даже для самозащиты, защиты близких – или когда это действительно необходимо. Это называется: выдать бессилие за добродетель.

Высогота из Корво

Глава пятнадцатая

Многоуважаемая

Маркграфиня Ада Гислейн-Вайкинен

Ард Каррайг

До востребования

Из града Ард Каррайг, 18 дня месяца мая 1230 года после Возрождения

Дорогая Ада,

Спешу сообщить, что наши дети теперь в безопасности. Они благополучно добрались до места, как мы и договаривались. Когда гнев наших мужей утихнет, свадьба будет не за горами. Что до внуков, надеюсь, к их появлению эта нелепая вражда между нашими родами станет лишь историей, и мы сможем радоваться детям и их потомству без всяких интриг и тайных сговоров.

Наша общая знакомая В. Н. сдержала слово в полной мере. Нам следует вскоре выразить ей обещанную материальную благодарность. Говорят, что к счастью наших детей приложил руку и некий молодой ведьмак, навлёкший своими действиями гнев твоего супруга. Постарайся умерить пыл маркграфа и убедить его оставить ведьмака в покое. Было бы нежелательно, чтобы тот попал маркграфу в руки. Слишком много знает.

С наилучшими пожеланиями,

Персефона Финнеган

***

Редферн Финнеган обернулся в седле и помахал им на прощание. Людмилла Вайкинен тоже обернулась и послала ведьмаку воздушный поцелуй.

Ведьмак тоже помахал. Графиня и Редферн пришпорили коней и вскоре скрылись среди деревьев.

— И вот так любовь побеждает, преодолевая все преграды и препятствия, — вздохнула Врай Наттерван. — Вот молодые влюблённые, наконец-то вместе, не глядя ни на что и ни на кого, отправляются в дальние края. К своему счастью.

— Пожалуй, и мне пора в путь, — Геральт похлопал Плотву по шее. — Тоже в дальние края. Пока за мной в погоню не бросились оба графа.

— Не думаю, что тебе стоит этого опасаться.

— Не думаешь?

— Геральт, — целительница взглянула на него. — Я действовала не сама по себе, а лишь помогала. В игре участвовали куда более серьёзные фигуры. И эти фигуры, гарантирую, защитят от любых последствий и тебя, и меня. Если кто-то вообще рискнёт эти последствия создавать, что сомнительно.

— Хотелось бы верить. Но я всё же предпочту убраться подальше.

Геральт и беглецы покинули остров Зеевальк без происшествий. Подкупленный Примианом Грохотом рулевой тайком вывел куттер за ворота форта, открытые подкупленной стражей. Проблемы начались позже, когда сын пивовара понял ситуацию и сообразил, что его провели. Узнав графиню Людмиллу, рулевой начал бунтовать. Выбора не оставалось, пришлось прибегнуть к насилию. В основном словесному. Грохоту Геральт пригрозил выбросить за борт, рулевому Редферн Финнеган пообещал расквасить физиономию. Куда серьёзнее оказался густой туман, который перед рассветом окутал озеро словно кокон. Внезапно стало невозможно понять, где западный берег, где городок Туллах, где пристань и вообще что-либо. Неожиданное спасение пришло от Врай Наттерван — она ждала на пирсе, и её магический свет, яркий как маяк, пробивал туманную пелену.

— Врай?

— Слушаю.

— Ты ждала на пристани, указала нам путь магическим сигналом. У тебя были наготове три коня, включая одного с дамским седлом. И моя Плотва. Откуда ты знала? Как?

— Скажем так, — улыбнулась Врай Наттерван, — я безгранично верила в тебя и твои способности.

— А на самом деле? Магия, что ли?

— Отчасти магия, отчасти что-то ещё. Прежде чем мы расстанемся, Геральт, вот моя обещанная благодарность. Дар от признательной целительницы.

Предмет, полученный от чародейки, оказался металлическим кружком размером с крону. Геральт повертел его в пальцах. Оборотная сторона была совершенно гладкой, без единого знака. На лицевой знаков было множество — одни выпуклые, другие вырезанные, вогнутые. Ни один ему ничего не говорил. В центре кружка возвышался вправленный в металл камень золотисто-жёлтого цвета.

Врай достала из-под рубашки брелок на цепочке.

— Талисман действующий, для односторонней телепортации, — пояснила она. — Камень в нём — гелиодор, его ещё называют золотым бериллом. Такой же, как на моём кулоне. Надеюсь, тебе никогда не понадобится моя медицинская помощь. Но ты ведь ведьмак, а это рискованное ремесло. Если возникнет нужда, трижды нажми на камень в талисмане, один раз за другим. Я приму сигнал и приду на зов. Приду быстро, обещаю.

Она взмахнула рукой с выпрямленной ладонью, словно разрезая воздух. Вслед за движением в воздухе вспыхнул светящийся овал, внутри которого была пустота.

— Прощай, ведьмак, — сказала она.

И исчезла.

***

Ночью шёл дождь, а утром всё затянуло густым, липким туманом. Раскинутые на траве белые паутины сверкали от росы, словно бриллиантовые ожерелья. Но погода прояснялась, солнце начинало пробиваться сквозь листву, запели птицы, где-то в глубине леса застучал дятел.

Геральт доехал до развилки, остановил коня. Как почти год назад, подумал он. Перекрёсток. Дороги на юг, на запад и север.

Только воронов не хватает.

На мокром песке тракта, ведущего на юг, виднелись следы копыт двух лошадей — путь, выбранный Редферном Финнеганом и Людмиллой Вайкинен. Геральт задумался, вспоминая.

Не езжай королевским трактом, предупредил его перед отъездом из Рокаморы Престон Хольт. За поместьем следят, на тракте патрули, по станциям и корчмам рассажены соглядатаи. Донесут префекту, а этого тебе ведь хочется избежать. Езжай малоезженой дорогой на восток, а потом трактом на юг, через Озёрную Мархию. Когда доберёшься до реки Понтар, переправься на левый берег. Вдоль Понтара дойдёшь до Новиграда и твоего желанного океана...

Чтобы добраться до Понтара, реки на границе Каэдвена и королевства Аэдирн, нужно было двигаться на юг. Но именно туда направились Редферн и его возлюбленная. Кто знает, может, они ищут убежища в Аэдирне, в чужой стране, где их не достанут враждующие семьи?

Как бы там ни было, подумал он, не лучшая затея — ехать на юг тем же путём, что и беглецы. Разумнее выбрать свою дорогу.

Он тронул бок Плотвы пяткой. И двинулся от развилки на запад. Туда, где пуща казалась самой густой и дикой.

***

Местность была совершенно безлюдной. Геральт ехал по лесным тропинкам три дня и не встретил даже следа человека. Однажды ему показалось, что с юга, издалека, донёсся стук топоров. В другой раз с севера потянуло слабым запахом дыма.

По ночам, когда он устраивался на привал, часто слышался вой. Геральт думал, что это волки. Но уверенности не было.

А на четвёртое утро, на очередном перекрёстке, он встретил ворона.

***

Сначала услышал, потом увидел. И удивился. Ворон, вопреки своему обычаю летать высоко в небе, прыгал по земле. Только когда Геральт приблизился, птица каркнула и взмыла вверх. Уселась на верхушку сосны и оттуда продолжала каркать, несомненно, на своём вороньем языке ругая ведьмака за прерванную трапезу.

А ворон как раз трапезничал. На оставленных кем-то обглоданных останках какого-то животного, похоже, косули. От неё осталось немного: череп, шкура да начисто обглоданные раздробленные кости. А рядом – огромная зловонная куча.

Геральт наклонился с седла, внимательно осмотрелся. И его подозрения подтвердились. На песке виднелся отпечаток ступни. Большой ступни. Широкой. Длиной в полтора фута.

Только одно существо могло оставить такие огромные следы. Только одно существо гадило там, где ело.

Лесной шрат.

***

Он ехал медленно, осматривался, чутко прислушивался. В лесу, как выяснилось, было неспокойно.

Лесные шраты, гуманоидные монстры из семейства гоблиноподобных, были опасными тварями. Во-первых, они обычно передвигались ордами. Во-вторых, полагались не только на собственные клыки и когти, хотя и те, и другие внушали уважение. Они всегда вооружались тем, что находили или мастерили сами. И умели этим оружием пользоваться. В-третьих, они вечно были голодны и нападали на всё съедобное. В том числе на людей.

На следующем перекрёстке лесная тропа пересекалась с большой дорогой. Здесь стоял столб, на прибитой к нему жестянке красовался каэдвенский единорог и обвитый декоративной верёвкой рожок. Сомнений быть не могло – это был почтовый тракт, а столб – верстовой знак, сообщавший гонцу, что до следующего столба ровно миля.

На дороге виднелись свежие следы копыт скакавшей галопом лошади. Почтальон проезжал здесь совсем недавно. И не мог уйти далеко.

Так и оказалось. Геральт услышал звук жестяного рожка. Отчаянный звук. Зовущий на помощь.

Он пришпорил Плотву, переходя в галоп.

Среди чащи внезапно показалась поляна. Именно оттуда доносились всё более отчаянные звуки рожка, к которым вдруг присоединилось дикое ржание лошади.

Геральт выхватил меч, пригнулся к гриве Плотвы и галопом влетел на поляну.

Четыре лохматых шрата копошились над поверженной лошадью. Они распороли ей брюхо и пожирали заживо. Лошадь отчаянно ржала и мотала головой.

На ветке растущего посреди поляны одинокого дуба полулежал-полувисел молодой парень, что было сил трубя в жестяной рожок. Два шрата пытались до него дотянуться, один вскарабкался на плечи другого и старался зацепить парня когтями.

Геральт на полном скаку налетел на тех, что пожирали лошадь, одному с размаху снёс лысую башку. Потом обрушился на тех, что были под дубом, одного разрубил, другого сбил с ног. Соскочил с седла и встал лицом к лицу с остальными, бегущими к нему с диким рёвом и оскаленными клыками. У одного была дубина, у другого ржавый меч, у третьего самодельная глефа – прикреплённый к шесту выкованный лист металла, оторванный от милевого столба.

Ведьмак обманул первого, быстрым ударом распорол ему глотку. Сам удивляясь своему спокойствию и хладнокровию, отбил удар второго и рубанул его в висок. Увернулся от свистящего удара самодельной глефы, обошёл шрата полуоборотом и рубанул мечом по шее. Шрат рухнул на колени. Геральт добавил удар. Голова монстра покатилась между папоротников.

Повернулся к тому, что был под дубом, но тот уже успел удрать. Геральт успел заметить только красный зад, когда улепётывающий шрат перемахнул через поваленное дерево.

С удовлетворением отметил, что даже дыхание не сбилось.

— Хватит трубить!

Парнишка на дубе опустил рожок.

— Можешь спускаться. Всё кончено.

Парнишка спрыгнул, а точнее, свалился с дуба. Встал на четвереньки, затрясся и скрючился в рвотном позыве. При этом рожок из рук так и не выпустил.

— Спасибо за спасение, — пробормотал он. — Я... Мой... Огромное спасибо...

— Убираемся отсюда, — оборвал его ведьмак. — Пока шраты не вернулись с подмогой.

— Моя лошадь...

— Твоей лошади уже не помочь.

Парнишка увидел, что шраты сделали с его конём, и снова согнулся в приступе тошноты.

— Поедем вдвоём на моей кобыле, — Геральт вытер клинок меча пучком травы. — Давай, поторапливайся.

— Почта! — выпалил парнишка. — В переметных сумках почта! Я королевский гонец! Почта не может пропасть! Почта должна дойти... Должна дойти...

И впрямь, на груди королевского гонца болтался жетон с изображением рожка, обвитого шнуром. Точь-в-точь как на верстовом столбе.

— Ладно. Очисти почту от крови и забирай. И поскорее уносим отсюда ноги.

***

— Это немыслимо, — всплеснул руками почтмейстер. — Это немыслимо, молодой господин, чтобы без вознаграждения. Как же так? Мы бы проявили неблагодарность, вопиющую неблагодарность. Примите, прошу вас. Все скинулись — и я, и почтальоны, и конюхи... Каждый дал по паре марок...

— Я ведьмак, — терпеливо повторил Геральт. — Плату беру, только когда меня нанимают. Когда есть уговор. А если просто встречаю кого-то в беде, если просто помогаю тому, кому грозит смерть — денег не беру.

Прежде чем добраться до почтовой станции, они со спасённым гонцом проехали вдвоём на Плотве больше четырёх миль, минуя очередные верстовые столбы вдоль дороги. На станции гонец выдал красочный и щедро приукрашенный рассказ о случившемся, превознося до небес храбрость и доблесть Геральта. Служащие станции наградили ведьмака аплодисментами, криками «ура» и похлопываниями по спине, не обошлось, разумеется, и без большой кружки пива.

А почтмейстер, муж почтенный, дородный, румяный и кривоногий, тут же устроил среди работников сбор денег и настойчиво пытался всучить Геральту кошель с собранной суммой. Он был просто убит, когда Геральт отказался принять деньги.

— Так нельзя, — твердил он, переминаясь с ноги на ногу. — Нельзя оставить без награды. Вы спасли жизнь гонцу, молодой господин ведьмак. Да что там, что куда важнее — вы спасли почту. А почта должна дойти, обязательно должна! Мы, королевские почтари, не можем оставить ваш подвиг без награды. Не хотите денег, что ж... Может, тогда хоть обедом вас угостим? Коня вашего обиходим?

От этого Геральт отказываться не стал. И уже вскоре сидел на кухне, с удовольствием уплетая жур с колбасой — первую горячую еду со времени пребывания в Зеевальке, — и принюхиваясь к аромату жарящейся для него щуки.

Конюхи тем временем с энтузиазмом взялись за Плотву — орудуя щётками, скребницами и копытными крючками. Особенно тщательно вычистили хвост кобылы: по старинной конюшенной примете, грязный хвост приносил всаднику неудачу.

Едва Геральт закончил трапезу, как вновь появился почтмейстер.

— В награду за вашу доблесть, — торжественно объявил он, вручая Геральту жетон с рожком, — мы решили присвоить вам, господин ведьмак, звание почётного королевского гонца. Покажете этот знак — любая станция и любой гонец окажут вам помощь.

— Премного благодарен. — Геральт поправил подпругу и переметные сумки. — Бывайте...

— Погодите, погодите! — окликнул его высокий почтальон, весь в пыли — видно, недавно прибывший на станцию. — Вы случаем не тот самый ведьмак? Которого Геральтом кличут? Если так, у меня для вас весточка!

***

Долина между холмами утопала в бело-розовом цвету. Цвели деревья — яблони, десятки, если не сотни яблонь, высаженных ровными рядами, стройно, будто войско в строю. Дорога через сад, ровная и укатанная, вела к постройкам — нескольким большим деревянным зданиям.

Над дорогой возвышались своеобразные ворота — два столба с перекладиной. На перекладине была выжжена надпись:

HORTUS DELICIARUM

У Геральта было множество причин проигнорировать весточку, принесённую запылённым гонцом. Более того, это известие следовало воспринять как предупреждение. Как сигнал тревоги. Хотя бы потому, что кто-то знает о нём, знает, куда он направляется и в каких краях находится. К тому же после его последних подвигов этот кто-то мог быть настроен не слишком дружелюбно.

Но победило обычное любопытство. Вместо того чтобы, как следовало, убраться подальше, Геральт поехал в указанном направлении. И через два дня пути достиг цели: утопающей в бело-розовых цветах долины, ворот со странной надписью и гербового щита под ними.

Щита, на котором красовались три безногие птички — геральдические мартлеты.

Это тоже должно было послужить предупреждением. И снова следовало бежать. Но снова взяло верх любопытство.

Возле построек сновало несколько человек, но никто не обратил на него внимания. Двор был заставлен бочками, громоздились штабелями огромные чаны, стояли странные механизмы, похожие на прессы.

Геральт привязал Плотву к ограде, огляделся и двинулся дальше.

На поначалу незаметной, залитой солнцем стороне одного из зданий, прямо у шпалер яблонь, возле очередной груды бочек и поленницы, стоял стол. За ним, погружённый в изучение бумаг, сидел мужчина.

Когда Геральт приблизился, мужчина повернул голову в его сторону. Отложил документ, который читал, и взял со стола короткую палочку.

— Ты вооружён, — констатировал он, направив палочку на Геральта. — У тебя меч за спиной, спрятанный под плащом. Но не пытайся его обнажать, прошу. Не хотелось бы прибегать к крайним мерам.

Мужчина был одет в модный пурпурный дублет, богато расшитый, спереди отделанный металлической нитью и застёгнутый на серебряные пряжки. Из-под высокого жёсткого воротника выглядывало плиссированное жабо рубашки. Волосы у него были длинные, тёмные, лишь слегка тронутые сединой, брови густые и сросшиеся в одну линию у переносицы.

Радужки его глаз напоминали полированный металл — блестящие и словно зеркальные.

— Моё послание дошло, — констатировал он. — Рад, что ты принял приглашение.

— Пожалуй, первый по-настоящему тёплый день этой весны, — добавил он, не дождавшись ответа. — А я люблю бывать здесь, в Ксенделле, весной, в моём поместье, моём Саду Наслаждений. Знаешь ли, молодой ведьмак, откуда такое название?

— Деревья, что ты видишь, — продолжал он мягким, бархатным голосом, — это яблони. Сейчас они цветут, а осенью согнутся под тяжестью плодов. Из этих яблок искусством мастеров-виноделов и винокуров создаётся то, что дарит здешнему люду величайшее, хоть и простое наслаждение. Сидр. А также перегнанный из него куда более крепкий напиток. В бочках и бочонках он попадёт на рынок — для, как я уже сказал, услады народа. Ну, пора представиться. Я Артамон из Асгута. Чародей. Декан Академии Магии в Бан Арде.

— Геральт. Ведьмак.

— Да, я знаю. Почти год я желал с тобой встретиться. И причин, по которым я разослал по всей округе приглашение на встречу, две. Первая — моя благодарность. Я признателен тебе, молодой ведьмак.

Геральт приподнял брови.

— Маркграфиня Деянира, супруга маркграфа Луитпольда Линденброга — моя родственница. Как и её дочь Херцелойда. По твоей вине им обеим могла быть причинена обида. По твоей же вине этого не случилось.

— Не знаю, о чём вы говорите.

— Надо же! Ко всему прочему ещё и скромный. И сдержанный. А как насчёт Людмиллы Вайкинен и молодого графа Финнегана? Станешь отрицать, что помог им?

Быстро разносятся вести, подумал Геральт. Ясное дело — магия, сплетни и почтовые голуби.

— Не знаю, о чём вы говорите, — повторил он.

— К счастью, — улыбнулся Артамон, — я это знаю. И пора перейти ко второй причине моего приглашения. Для этого потребуется небольшое предисловие. Запасись терпением.

Геральт запасся.

— Ты ведьмак, — начал после долгой паузы чародей. — Мутант. Рождённый в результате процесса, который кому-то казался улучшением, исправлением Природы. Но Природу нельзя исправлять. Нельзя её изменять. Любое вмешательство в то, что создала Природа, порождает патологию. Порчу и разрушение. Извращение. Кому, как не тебе, напомнить о цитадели Беанн Грудд и той мерзости, что там создали? Пресловутые Коты? Психопаты-убийцы? Природу трудно обмануть, молодой ведьмак. Подобно организму, который борется с болезнью, Природа любую метаморфозу и мутацию воспринимает — и справедливо — как патоген, как болезнетворный фактор. И борется с ним всеми силами. Естество, прости за каламбур, решительно против противоестественного.

Ясно, подумал Геральт. А ты, чародей с птичками на гербе, всеми силами помогал природе. Каэр Морхен, где гнездятся ведьмаки, должен быть стёрт с лица земли, а след его посыпан солью и селитрой. Цитата из твоего труда, верно?

— Итак, — продолжил Артамон, сплетая пальцы, — на одном полюсе у нас Коты, результат извращения Природы. На другом — ты, плод чего-то противоположного. Ты, Геральт, лучший пример того, о чём я говорю. В тебе Природа в борьбе с патогеном начинает побеждать. В тебе возрождаются праведность и сострадание, которые ведьмачья мутация должна была полностью искоренить. Потому я и разослал приглашение. Я хочу сделать тебе предложение. Обратиться с просьбой, с которой не мог бы обратиться к обычному ведьмаку. Но я без колебаний обращусь к человеку праведному, к тому, кто не обидел двух женщин, хотя мог — и как ведьмак даже должен был — это сделать. К человеку сострадательному, который помог влюблённым, хотя мог просто пожать плечами и отвернуться.

— Перейдём же к делу. — Чародей выпрямился в плетёном кресле. — Я бы хотел, чтобы ты навестил меня в Академии, в Бан Арде. В моей лаборатории, где я проведу некоторые исследования. Возьму пробы. Тебе это ничего не будет стоить, разве что несколько капель крови. И может быть, немного других... выделений. Меня как учёного крайне интересует, что происходит с твоей кровью — и всем организмом — после приёма эликсиров.

Геральт молчал.

— В качестве возмещения за потраченное время, — продолжил Артамон, — я предложу ощутимую выгоду. Конкретную сумму, не меньшую той, что предлагал тебе Линденброг за стрыгу. Более того, гарантирую неприкосновенность. Королевский префект оставит тебя в покое и перестанет докучать.

— Подумай также, — чародея не смущало молчание Геральта, — о выгоде неизмеримой. Результатом моих исследований станет создание лекарств от неизлечимых ныне болезней, терзающих человечество. Моя благодарность у тебя уже есть — за Деяниру и её дочь. Подумай о благодарности всего человечества. Сделанное добро возвращается тем же, молодой ведьмак. Возвращается тем же.

— Не нужно решать сразу. Обдумай. А когда решишь — навести меня в Бан Арде.

***

Он уже сидел в седле, но не успел отъехать, как во двор въехали трое всадников. Все трое вооружены до зубов, на боевых жеребцах. Двое мужчин в кожаных куртках, утыканных медными пуговицами. И женщина в мужском чёрном вамсе. У женщины была светлая коса, густая россыпь веснушек вокруг вздёрнутого носа, узкие губы и зелёные глаза с на редкость мерзким выражением.

В расщелинах стен Каэр Морхена гнездились хищные ящерицы. Женщина лицом очень их напоминала.

— А это ещё кто такой? — прорычала она, уставившись на Геральта.

Второй всадник, здоровенный детина, тоже присмотрелся. Нос у него был искривлён, словно плохо сросся после травмы.

— Брось, Меритксель. — Он наклонился в седле и сплюнул. — Это почтарь. Не видишь бляху с рожком?

***

Геральт не доехал до ворот с затейливой надписью. Остановил Плотву среди цветущих яблонь.

Никогда прежде, даже в схватке с зоррилом, даже в танце со стрыгой, он не чувствовал такой угрозы, не ощущал такой опасности. В ушах звучал бархатный голос Артамона. Он вспоминал ящеричьи глаза веснушчатой женщины.

Спрыгнул с седла.

***

— ...доказательства, — говорил Артамон. Притаившийся за поленницей Геральт поразился, как сильно изменился его голос. В нём не осталось и следа бархатистости. Теперь слышались лишь гравий и битое стекло.

— Эстеван Трилло да Кунья разочаровал меня, подвёл по всем фронтам. Но я обойдусь без доказательств, они мне не нужны. Я знаю, кто убил вахмистра Маргулиса и остальных. И не стану ждать, пока закон, наконец, проснётся. Возьму дело в свои руки.

— С Престоном Хольтом поступите так. У Хольта проблемы со здоровьем. В Рокамору, его поместье, часто вызывают лекаря из Бан Филлима. Иногда лекарь не едет сам, а посылает с лекарствами кого-нибудь из учеников или слуг. Кто-то из вас, скажем, господин Борегар Фрик, сыграет эту роль. Но вместо лекарства доставит Хольту то, что я приготовлю. Нечто, что принесёт ведьмаку смерть после долгой и мучительной агонии... Вы качаете головой, господин Фрик. Почему?

— Мастер, этот ведьмак мне не брат и не сват, мне до него дела нет. Но он человек меча, от меча ему и погибать... А травить его, будто крысу какую...

— Во-первых, Хольт и есть крыса. И заслуживает подохнуть как крыса. Во-вторых, неизвестно, справились бы вы с ним на мечах, даже втроём. Да-да, господин Фрик, мне известно ваше искусство фехтования, но Хольт — матёрый, опытный ведьмак, а вы — обычные люди. В-третьих, и это главное: смерть Хольта ни в коем случае не должна быть связана со мной. Ни с госпожой маркизой, которой вы служите. А ваша троица с нами ассоциируется. Поэтому сделаете так, как я велел. Ясно?

— Слушаюсь.

— Этого я и жду. А теперь о храме в Эльсборге, месте, где ведьмаков обучали, лечили и всячески поддерживали. Мои старания, наконец, принесли плоды, и местные власти решили выселить и депортировать жриц. Но этого мало. Нужно покончить с ними окончательно, раз и навсегда. Поскольку, напомню, ничто не должно указывать ни на меня, ни на маркизу, примените такую же уловку, как тогда под Новиградом. Помните, госпожа Меритксель?

— Помню. — Ящеричий голос. — Помню, мастер.

— Главные там — Ассумпта и Неннеке. Дело облегчается тем, что часть местных жителей ненавидит обеих жриц за оказание женщинам медицинской помощи. Госпожа Меритксель сыграет роль женщины, желающей избавиться от нежеланной беременности, и придёт в храм на процедуру. В сопровождении любовника, роль которого исполнит господин Цибор Понти. При первой же возможности госпожа Меритксель и господин Понти заколют жриц. А перед тем как скрыться, поднимут крик о божественном законе, защите святой жизни и прочем — чем нелепее, тем лучше. В мотиве никто не усомнится, ведь жрицам угрожали смертью не раз и не два. Госпожа Меритксель, господин Понти, возражения есть?

— Никаких, мастер. — Гудящий голос, видимо, того, с кривым носом. — Сделаем, как велели.

В своём укрытии Геральт чувствовал дрожь. Не знал — от эликсира ли. Или от обычной ярости.

— Что касается остальных жриц и послушниц из Эльсборга, будет лучше всего избавиться от них всех разом, оптом. Насколько мне известно, они собираются перебраться в Темерию, в новую обитель. Для этого им придётся переправляться через Понтар на пароме. Нужно будет устроить небольшую катастрофу. Паром со всеми жрицами должен затонуть где-то на середине реки, на глубине. Оставляю это на ваше усмотрение.

— Понятно, мастер. А что...

— Да, госпожа Меритксель?

— Что с этим молодым ведьмаком, прихвостнем Хольта? Госпожа маркиза Граффиакане упоминала...

— Не смейте называть имён, госпожа Меритксель! Извольте следить за словами и никогда, нигде не упоминать эту фамилию. А молодой ведьмак? Смешной, наивный мальчишка. Но о нём можете больше не беспокоиться. Его уже считайте что нет. Я пригласил его в Бан Ард. Сказал, что для проведения исследований. Правда, не объяснил...

Артамон фыркнул и разразился злобным, скрипучим смехом.

— Не объяснил ему, что речь идёт о его вивисекции.

***

Наказание преступников — дело старосты и судов, повторял про себя Геральт, притаившийся за дровяным сараем. Дело старосты и судов. Но я...

Хольт. Мать Ассумпта. Неннеке. Жрицы.

Он стиснул в кулаке подаренный Хольтом ключ.

Нет, не буду ждать, пока очнётся закон.

Добро возвращается добром.

А зло — таким же злом.

***

Между яблонь жужжали пчёлы.

Меритксель со своей компанией уехали. Люди во дворе перестали греметь бочками — видимо, был перерыв на обед. Артамон из Асгута, чародей, декан Академии Магии в Бан Арде, задремал над бумагами. Разбуженный шорохом, он открыл глаза и увидел ведьмака. Потянулся за жезлом. Он был быстр, но не мог тягаться с ведьмаком после эликсира. Геральт нанёс молниеносный прямой левой — кулаком прямо в горло. Звук удара был едва слышен, зато эффект оказался мгновенным. Артамон обеими руками схватился за шею, но не мог издать ни звука — гортань была раздроблена, а трахея заблокирована. Он был совершенно беспомощен и уже начинал задыхаться, но Геральт не собирался останавливаться. И ждать тоже. Зажатым в правом кулаке ключом он что было сил ударил чародея сбоку по шее, прямо под мочкой левого уха.

Артамон рухнул как подкошенный, навзничь. Всё ещё сжимал шею обеими руками. Захрипел. Дёрнул ногами. И затих.

Он был мёртв.

Глава шестнадцатая

Who killed Cock Robin?

I, said the Sparrow,

with my bow and arrow,

I killed Cock Robin.

Who saw him die?

I, said the Fly,

with my little teeny eye,

I saw him die.

Томми Тамб, «Книжечка прелестных песенок», сборник детских стихов 1744 года.

Глава шестнадцатая

Господину Префекту

Достопочтенному Эстевану Трилло да Кунья

в Ард Каррайге

Писано в Даэвоне, 4-го дня мая лета 1230-го после Возрождения

Господин Префект,

Имею честь сообщить, что в Ксенделл я прибыл 3-го мая совместно со старостой Даэвона и немедля приступил к осмотру. Установил, что Мастер Артамон из Асгута, судя по rigor mortis, был мёртв более суток. Точный диагноз и определение причины смерти без вскрытия установить не представляется возможным, однако на теле обнаружены признаки, указывающие на насильственную смерть и участие третьих лиц, а именно на crimen homicidio. У покойного найдены обширные кровоподтёки в области шеи — вероятное следствие сильного удара. Кровоизлияния в глазных яблоках и на коже лица, равно как и синюшность покровов, могут свидетельствовать о переломах хрящей гортани и удушении. Однако — iterum dicimus — без вскрытия сие однозначно подтвердить не представляется возможным.

С глубочайшим почтением,

Эльдард Тири, medicus et adiunct judicalis comitatus Daevoniae

***

Его Высокоблагородию Господину

Префекту Эстевану Трилло да Кунья

в Ард Каррайге

Даэвон, дня 7-го мая года 9-го правления светлейшего короля Миодрага

Ваше Высокоблагородие,

Спешу доложить, что 6-го мая я прибыл в яблоневый сад в Ксенделле и, согласно полученным указаниям, безотлагательно приступил к следствию. О результатах расследования докладываю нижеследующее.

В момент совершения злодеяния в саду находилось и трудилось одиннадцать сезонных laboratores и один надсмотрщик. При допросе все они, как один, укрывались за полным неведением, якобы были всецело заняты очисткой бочек да чанов перед винокуренным сезоном, и из-за оных чанов ничегошеньки не видели и не слыхали. Надсмотрщик же соизволил заметить, что, дословно, «работы по горло», а у него, опять же дословно, «график натянут, как у барана причинное место». Сколь я их ни прижимал, все твердили одно и то же. Не видали, мол, и не слыхали ничего.

Однако ж сыскался один мальчишка, по правде сказать, малость придурковатый, который припомнил, что убиенного чародея незадолго до кончины навещали трое всадников — двое мужчин и женщина. Они велели мальцу приглядеть за их конями, сами же отправились к чародею и пробыли там некоторое время. После чего отбыли восвояси, а мальчишке на прощание надавали тумаков, за что — одним богам ведомо. Мальчонка запомнил, что одного кликали «Зибор», а другого — «Бо».

Испрашиваю дальнейших указаний, преданнейший слуга Вашего Высокоблагородия, Ульф Мархор, королевский следственный агент

***

Его Высокородие

Эстеван Трилло да Кунья

Praefectus vigilum в Ард Каррайге

В Бан Феарге, 28-го дня мая 1230 года после Возрождения

Дражайший Эстеван!

Итак, кто-то отправил Артамона из Асгута на тот свет. Не знаю, как у вас в столице, но в Бан Феарге и прилегающих маркграфствах, когда весть разошлась, радующихся этой смерти оказалось куда больше, чем скорбящих. Обширные дела чародея и способ их ведения снискали ему немало врагов. Не удивлюсь, если кто-то из конкурентов Артамона отплатил ему за нечестные делишки или даже откровенное мошенничество. Не исключаю и никого из его коллег по академии в Бан Арде — прославленный учёный и экспериментатор, говорят, не гнушался нагло присваивать чужие идеи и патенты.

Однако у меня есть иное подозрение. В вашем письме упоминается о трёх людях, последних, кто видел Артамона перед смертью. Так вот, я знаю, что это за личности — хотя слово «люди» к ним едва ли применимо. Упомянутый «Зибор» — несомненно, Цибор Понти, бандит, разыскиваемый в Ковире по множеству ордеров. Следовательно, «Бо» — не кто иной, как Борегар Фрик, наёмный душегуб, на котором тоже немало приговоров. Если речь о них, то третьей должна быть, я в этом уверен, некая Меритксель, подозреваемая во множестве преступлений, включая жестокое убийство. А теперь самое любопытное: вся троица тайно служит Цервии Херраде, маркизе-вдове Граффиакане.

Мне известно о любовной, якобы весьма пылкой связи, что соединяла маркизу-вдову с убитым чародеем. Тем не менее, нельзя не заметить, что маркиза-вдова — давно выжившая из ума старуха, которой, верно, под сотню лет. А говорит пословица: что старой кобыле пышный убор. Не исключено, что наскучила Артамону старуха, и он заглядывался на какую-нибудь молодку, а как гласит другая пословица, нет в аду ярости страшнее, чем у отвергнутой женщины. Если маркиза решила отомстить, то Фрик, Понти и Меритксель были у неё всегда под рукой. Посему советую подвергнуть эту троицу тщательному расследованию.

Таковы мои соображения, Эстеван, fortem te et hilarem opto et bene vale,

Мартин ван Кревельд, inquisitor privatus

***

Illustrissimus ac Magnificus

Абелард Левесли, граф де Боэн

Dux Instigator Regni в Ард Каррайге

Ex palazzo Graffiacane, 5-го дня июня 1230 года после Возрождения

Magnifice domine, достопочтенный Господин Инстигатор,

От имени Её Высокородия маркизы-вдовы Цервии Херрады де Граффиакане представляю ходатайство. Её Высокородие маркиза-вдова убедительно просит, чтобы подчинённые Господина Инстигатора и Господина Префекта да Кунья соизволили прекратить своё назойливое преследование. Госпожа маркиза пребывает в трауре и решительно отказывается от допросов. Также она настоятельно требует прекратить докучать её придворным и приближённым надуманными подозрениями и расследованиями. Госпожа маркиза расценивает подобные действия как злонамеренное преследование. Госпожа маркиза выразила пожелание, чтобы префект да Кунья и его люди, наконец, проявили должное рвение в надлежащем направлении и занялись настоящими преступниками — такими как ведьмак Престон Хольт из Рокаморы под Бан Филлимом.

От имени Её Высокородия маркизы-вдовы уведомляю, что в случае неудовлетворения её ходатайства и продолжения притеснений будут предприняты соответствующие правовые меры.

С глубочайшим почтением,

Нахтигаль Виссер, адвокат, правовой советник семейства Граффиакане

Praefectus vigilum

Эстевану Трилло да Кунья

на месте

Дано в Ард Каррайге, 10-го дня июня 1230 года после Возрождения

Господин префект,

Приказываю немедленно прекратить всякое расследование в отношении госпожи маркизы-вдовы Цервии Херрады де Граффиакане и её приближённых. Следствие надлежит направить на некоего Престона Хольта, ведьмака, из поместья Рокамора под Бан Филлимом.

Абелард Левесли Instigator Regni

***

Его Высокородию господину префекту стражи

Эстевану Трилло да Кунья

в Ард Каррайге

Писано в Бан Филлиме, дня 7-го июля 1230 года

Ваше Высокородие господин Префект,

Спешу доложить о случившемся. Пятого июля сего года явился в старостват Бан Филлима некто Престон Хольт, назвавшийся ведьмаком. Означенный заявил, что, дословно, «отдаёт себя в руки правосудия, ибо мучается совестью, поскольку умышленно убил чародея по имени Артамон из Асгута». А также троих других — Маргулиса, Нуррада и Хвальбу. На мой вопрос о причинах убийства этих людей он сперва ответствовал, что их не любил. Однако после, уже серьёзнее, признался, что первые трое более тридцати лет назад совершили вооружённое нападение на ведьмачье поселение и многих ведьмаков там истребили. А подстрекал их к тому и подговорил тот самый чародей Артамон. Посему он, ведьмак Хольт, поклялся отомстить и, наконец, свершил возмездие. Но осознаёт, что сими преступлениями душу свою запятнал и совесть тяжко обременил, потому вину признаёт и отдаёт себя закону для суда и наказания. Таковы были его слова.

Не медля и не раздумывая, приказал я сего ведьмака взять под стражу и под конвоем препроводить в темницу Стурефорса, уповая на правильность своих действий.

Вверяя себя вашей неизменной милости, остаюсь с глубочайшим почтением,

Йон Бервутс,

Староста

***

Illustrissimus ac Magnificus

Абеларду Левесли, графу деБоэн

Dux Instigator Regni

Писано в Бан Арде, 1-го дня августа 1230 года после Возрождения

Illustrissime господин Инстигатор,

Касательно упомянутого ведьмака Престона Хольта, содержащегося в Стурефорсе, виновного в убийстве нашего дорогого Брата и Друга Мастера Артамона из Асгута, мы, Академия Магических Искусств в Бан Арде, доводим до сведения нижеследующее.

Мастер и condiscipulus наш, Адриан из Таллемы, искушённый как в юриспруденции, так и в уголовном праве, постановил: поскольку ведьмак не является человеком, а есть мутант, право на суд ему не положено. Фундаментальное право неприкосновенности личности nisi iure victum есть право исключительно человеческое, но не мутанта. Следовательно, судебное разбирательство совершенно излишне. А поскольку вина несомненна, то без созыва суда можно немедля приступать к исполнению приговора. Таково заключение Адриана из Таллемы.

Однако, движимые чувством справедливости, мы рассудили, что коль скоро auctor преступления имеет две руки, две ноги и способен communicare человеческой речью, то хотя сие, возможно, и не делает его человеком ex definitione, некоторыми человеческими правами такового следует наделить. Nullus describatur reus, priusquam convincatur, посему надлежит представить упомянутого Престона Хольта перед судом и вынести приговор. Впрочем, мы разделяем мнение мастера Адриана, что сие было crimen nefandum, а вина оного Хольта неоспорима. Nec veniam effuso sanguine casus habet. Не может быть, следовательно, никакого снисхождения, и лишь один приговор возможен — ultimum supplicium, то есть poena capitalis. Иного решения Академия Магических Искусств не примет и к рассмотрению не допустит.

Приговор надлежит привести в исполнение безотлагательно.

С глубочайшим почтением,

Эвклид Крофт

Rector Academiae

***

Praefectus vigilum

Эстевану Трилло да Кунья

на месте

Дано в Ард Каррайге, 6-го дня августа 1230 года после Возрождения

Господин префект,

Прилагаю копию письма Его Великолепия Эвклида Крофта, ректора академии в Бан Арде. Надлежит ознакомиться и в точности, буква в букву, довести до конца дело заключённого в Стурефорсе ведьмака diligenter procedere. Проще говоря — без лишних проволочек осудить и казнить. О выполнении рапортовать.

Абелард Левесли

Instigator Regni

Глава семнадцатая

Когда я должен умереть,

вечной смерти тени

Как невесту к сердцу прижму.

Уильям Шекспир, «Мера за меру»

Глава семнадцатая

Сидевший за столом Эстеван Трилло да Кунья, королевский префект стражи, долго и пристально смотрел на Геральта, щуря глаза и слегка прикусывая губы. Наконец он выпрямился в кресле и подкрутил чёрный ус.

— Надо же, надо же, надо же, — процедил он. — Мои агенты уже долгое время разыскивают тебя по всему королевству. Безрезультатно. А ты, к моему изумлению и восхищению, являешься сюда сам. Добровольно. Не под конвоем.

Геральт пожал плечами. Он не собирался рассказывать префекту, где пропадал в последнее время и чем занимался. А время выдалось насыщенным.

После событий первого мая Геральт решил как можно скорее и как можно дальше убраться от места происшествия. Он направился в Нижнюю Мархию, к реке Понтар. Там нагрудный знак с трубой и звание почётного королевского почтальона сослужили отличную службу. Королевские почтальоны, как оказалось, отличались поистине железной солидарностью. На каждой посещаемой почтовой станции Геральта ждали поддержка и содействие. А поскольку ему требовалось на какое-то время залечь на дно, почтальоны из Нижней Мархии недолго думая предложили Геральту работу. И последние три месяца он сопровождал в качестве охраны почтальонов, перевозивших особо ценные отправления.

Солидарностью, осведомлённостью и отлаженной системой связи отличились также краснолюды-банкиры. Когда сопровождавший почтальона Геральт появился в филиале банка семьи Бонич, его ждала весть от Тимура Вороноффа. Так Геральт узнал об аресте Престона Хольта и о заключении его в наводящую ужас тюрьму Стурефорс — место заточения и каторжных работ в каменоломнях.

— Держу пари, — префект снова подкрутил ус, — что знаю цель твоего прибытия. Но мы не будем биться об заклад, ибо, как известно, из двух спорящих один глуп, а другой нечестен. Поэтому просто скажи, что привело тебя сюда, в Стурефорс. А я решу, позволить ли тебе уйти или же ты останешься в тюрьме навсегда. Слушаю, говори.

Со двора, из-за зарешёченного окна, доносились крики и брань.

Приближающиеся к тюрьме Стурефорс сначала, уже издали, видели Aedificium carceris — огромное здание, возвышающийся над низменностью каменный блок. Чем было это здание раньше и чему служило, никто не помнил. Предполагали, что храмом.

Подъезжающих ближе узкая дорога вела к расположенной в ущелье каменоломне. Здесь можно было разглядеть толпу оборванных и закованных в кандалы заключённых, разбивающих молотами и кирками каменные глыбы. Долго смотреть не давали — проезжающих заставляли поспешно миновать каменоломню грозные окрики и ещё более грозные взгляды надзирающих за заключёнными конных арбалетчиков.

Дальше высилась палисада и ворота с кордегардией, где каждый прибывающий в Стурефорс должен был доложить страже о цели визита. После этого ждали разрешения на въезд. Как правило, очень долго.

От кордегардии дорога вела прямо к Aedificium, между двумя частоколами, настолько высокими, что даже с высоты седла нельзя было разглядеть, что находится за ними. Бывалые, впрочем, знали, что там стоят деревянные бараки — места отбывания наказания за более лёгкие и средней тяжести преступления. Осуждённые за серьёзные проступки содержались в каменных камерах главного здания. Здесь же размещалось управление тюрьмы, казармы стражи и склады.

Мрачное помещение, куда его привели, Геральту не понравилось. Не понравился подвешенный под потолком железный крюк, назначение которого нетрудно было угадать. Не понравилось и то, что стул, на который ему велели сесть, был намертво прикреплён к полу.

— Жду, — поторопил Геральта Эстеван Трилло да Кунья. — Говори.

— Вы держите здесь, — Геральт откашлялся, — Престона Хольта, ведьмака.

— То, кого мы здесь содержим, — произнёс префект после паузы, когда стало ясно, что Геральт ничего не добавит, — является государственной тайной.

— Вы держите его за убийство чародея Артамона из Асгута.

— Это тоже государственная тайна.

— Вы несправедливо держите Хольта. Он невиновен. Не он убил чародея. Это сделал я.

— Ты? Неужели? И какой же у тебя был мотив?

— Артамон написал тот пасквиль, который в сто девяносто четвёртом подстрекал чернь напасть на Каэр Морхен, нашу крепость...

— И этого тебе показалось достаточно?

— Он также планировал отравить Хольта. И убить жриц из Эльсборга. Я должен был это предотвратить.

Эстеван Трилло да Кунья некоторое время молчал, постукивая пальцами по стоявшим перед ним песочным часам. Песок в них полностью пересыпался, но префект не переворачивал их. Очевидно, его не заботило течение времени.

— Иными словами, — сказал он, наконец, — ты якобы убил человека за литературное творчество и намерения. Поздравляю. Ты только что занял почётное место в моём личном списке идиотских мотивов. Но должен тебя огорчить, молодой ведьмак по имени Геральт. Ты не вызываешь доверия. Твоё признание не вызывает доверия. Аудиенция окончена. Покинь Стурефорс.

— Я убил чародея. И могу это неопровержимо доказать.

— Вот как? И каким же образом?

— Я могу в точности описать, как я его убил. Это должно было обнаружиться при осмотре тела.

— Должно было обнаружиться, — утвердительно кивнул префект. — И действительно обнаружилось.

— Я ударил его в кадык...

— В выступ гортани, известный медикам как prominentia laryngea, — перебил его префект. — Но поскольку ты не хотел, чтобы он мучился от удушья, ты добил его ударом в шею, в сосцевидный отросток, разорвав позвоночную артерию. Так было?

Геральт замолчал.

— Хольт в точности описал нам, как убил Артамона из Асгута, — бесстрастно продолжал префект. — А вскрытие это подтвердило. А ты, что ж, должно быть, знал, как убивает Хольт, знал его modus operandi. Настолько хорошо, что теперь пытаешься его спасти, беря преступление на себя. Троекратное «ура» твоему достойному восхищения самопожертвованию, мальчик, и проявлению верности. Верности, впрочем, напрасной. Твоё признание, которое, кстати, не имеет силы доказательства, нам ни к чему — у нас уже есть виновный. Приговор вынесен, казнь состоится сегодня.

— Сегодня?

— Да, сегодня.

— Вы казните невиновного!

— Не повышай голос. Престон Хольт, он же Призрак Рейндерт, сам сдался властям. Добровольно и без принуждения признал свою вину. Вернее, вины. Признался в убийстве Отто Маргулиса, Кари Нурреда и Ремка Хвальбы, в чём я, как тебе известно, давно его подозревал. Признался также в убийстве Артамона из Асгута. Confessio est regina probationum — признание есть царица доказательств. У суда не могло быть и не было сомнений. Престон Хольт был осуждён и приговорён, его ждёт казнь. Закон и справедливость удовлетворены, нам больше ничего не нужно.

— Повторяю: не Хольт убил Артамона, а я. Признаюсь. Так что конфессио эст регина и так далее. Арестуйте меня и выпустите Хольта.

Эстеван Трилло да Кунья молча разглядывал его. Довольно долго.

— Закону, — произнёс он, наконец, — а точнее, генеральному инстигатору королевства Каэдвен и чародеям из Бан Арда нужна казнь настоящего ведьмака. Мастера, а не подмастерья. Одного приговора и одной казни будет вполне достаточно. Закон не жаждет крови. Я тоже. После казни Хольта я буду считать, что справедливость восторжествовала...

— Хороша ваша справедливость.

— Довольно. Прими к сведению и пойми: ты не спасёшь Хольта, даже если будешь рвать на себе одежды и выть на луну. Я объяснял тебе ситуацию тогда, в октябре прошлого года, при нашей первой встрече. Хольт сам отдал себя в руки правосудия. Машина завертелась и затянула его в свои жернова, из которых путь только на эшафот. Это неотвратимо и неизбежно. И случится буквально с минуты на минуту. В Стурефорс уже прибыли гости — те, кто пожелал присутствовать при казни. Те, кому эта казнь особенно важна.

Геральт молчал, стиснув зубы.

— Ты же, — продолжил префект, — можешь уйти с миром. Однако не советую и дальше повсюду признаваться и рассказывать о своих якобы деяниях. Ибо это может иметь печальные...

— Я хочу, — резко перебил Геральт, — увидеться с Хольтом.

— Согласен, — сказал Эстеван Трилло да Кунья. Чем совершенно ошеломил Геральта.

***

Престон Хольт выглядел неважно. Белые волосы неряшливой чёлкой падали на лоб и глаза. Нездоровая бледность, впалые щёки и неестественно выпирающие скулы довершали картину. К тому же на левой щеке и вокруг глаза виднелся след огромного, но уже старого, пожелтевшего синяка.

— Местная традиция, — бесстрастно произнёс Эстеван Трилло да Кунья, заметив недобрый взгляд Геральта. — Ничего личного.

— Ничего личного, — подтвердил Хольт, усаживаясь на лавку. — Просто врезали по роже. Традиция такая.

— Оставляю вас. — Префект, наконец, перевернул песочные часы на столе. — Ненадолго. И надеюсь, что никому из вас не придёт в голову какая-нибудь глупость. Предупреждаю: вы под охраной.

Хольт проводил уходящего взглядом. Затем уставился на Геральта слезящимися глазами.

— Представляешь, — вздохнул он, — я потребовал полагающийся мне последний ужин осуждённого. А они говорят — перловка с подливой. Вчера была перловка с подливой, говорю. А они — завтра тоже будет. Бюджетные сокращения. Ну и...

— Хольт, — резко перебил Геральт. — Они собираются тебя казнить.

— Знаю, знаю, — махнул рукой старый ведьмак. — Я, в конце концов, присутствовал, когда судья надел чёрный берет и зачитал приговор.

Они молчали, глядя на песок в часах.

— А я-то считал тебя, — сказал, наконец, Хольт, — умнее. Думал, что ты повзрослел. А ты, оказывается, всё тот же наивный сопляк. И простофиля. Какого чёрта ты сюда приехал, а?

Геральт пожал плечами.

— Догадываюсь, зачем.

Геральт снова пожал плечами.

— Я, — продолжил Хольт, — в отличие от тебя, знал, что делаю, и понимал последствия. Действовал по плану. В этом плане не было места твоему жалкому, бессмысленному и бесцельному вмешательству.

— Я хотел тебя спасти...

— А я хотел спасти тебя, — огрызнулся Хольт. — Но я первый до этого додумался, и мне не нужны подражатели. А ты явился и хочешь всё испортить.

— Прости, — ответил Геральт. — Этого больше не повторится.

Оба одновременно расхохотались. Что было довольно неуместно при таких обстоятельствах.

— У да Куньи, — утирая слезу, спросил Хольт, — есть что-то против тебя? Кроме твоего глупого признания? Тебя выпустят отсюда?

— Думаю, да. В моё признание префект не поверил.

— Не был бы я так уверен. Но официально у них уже есть виновный и приговор, этого уже не отменить. Если бы сейчас объявился другой виновник, они бы полностью себя скомпрометировали. Все. Все действующие лица. Да Кунья и королевская инстигатория, но прежде всего...

— Чародеи из Бан Арда?

— Начинаешь соображать.

Они помолчали.

— Хольт?

— Да?

— Почему... Почему ты признался? Почему взял на себя...

— Один человек, — перебил Престон Хольт, — как-то увидел в лесу гнездо шершней в старом пне. Подошёл поближе и несколько раз сильно пнул этот пень. Потом его спрашивали, зачем он это сделал. А он ответил...

— Что?

— Что в тот момент это казалось ему отличной идеей. Геральт, песок в часах скоро пересыплется. Послушай: оба моих меча и медальон у Вороноффа. Пусть они вернутся в Каэр Морхен. Остальное, включая Рокамору, конфисковали. Будешь на казни?

— Да.

***

В отличие от обычных городских эшафотов, этот во дворе тюрьмы Стурефорс был крошечным. Разумеется, помосты для городских казней должны были быть большими и просторными — им следовало вместить целый арсенал приспособлений и механизмов, необходимых для порой весьма изощрённого и разнообразного причинения мучений и смерти. На эшафоте в Стурефорс особых затей не найти — всего лишь один массивный столб посередине. Городские помосты были также высокими — они должны были обеспечить хороший обзор толпе, заполняющей площадь. Эшафот в Стурефорс был совсем низким, немногочисленные зрители могли наблюдать за казнью сверху, с окружающей двор галереи.

На галерее, заметил Геральт, было около дюжины зрителей. Выделялся седобородый старец в богатом одеянии, окружённый более молодыми и куда более привлекательными мужчинами, а также ослепительно красивыми женщинами. Несомненно, это были чародеи и чародейки из Бан Арда, прибывшие посмотреть на казнь убийцы собрата. Была там и женщина, сгорбленная старуха в чёрном платье и облегающем, расшитом жемчугом эскофьоне, с лицом, полностью скрытым густой чёрной вуалью. Женщину поддерживал под руку дюжий детина. Этого детину Геральт уже когда-то видел. Он больше не носил бригандину и увешанный оружием пояс, а был одет в серую простую одежду слуги или камердинера. Но Геральт всё равно узнал его. По искривлённому носу.

На эшафоте, прислонившись к столбу, ждал палач в кожаной маске.

Хольта вывели во двор четверо стражников. Старый ведьмак шёл спокойно, лицо его тоже было спокойным. Прямо перед эшафотом стражники попытались схватить его за плечи, но он стряхнул их руки и сам поднялся на помост. Встал, повернувшись к галерее и подняв голову. Похоже, он собирался что-то сказать. Так и оказалось.

— Сожалею, — громко произнёс Хольт.

Палач молча указал на прикреплённое к столбу сиденье. Хольт без промедления сел, завёл руки за спину для связывания. Палач закрепил на его шее железное кольцо, соединённое с винтовым стержнем. Положил руки на рукоятки выступающего из-за столба ворота. Поднял голову, вопросительно глянул на префекта. Эстеван Трилло да Кунья подал знак рукой.

Палач повернул ворот. Хольт захрипел. Старуха в эскофьоне резко вскрикнула.

Палач повернул винт ещё раз. И ещё раз. На этом всё закончилось. Старуха снова вскрикнула. Только теперь Геральт понял, что это был не крик, а смех.

***

— Итак, дело завершено, — сказал Эстеван Трилло да Кунья, постукивая пальцами по песочным часам на столе. — Драма окончена. Пора всем актёрам сойти со сцены. В том числе и тебе, ведьмак. Какую бы роль ты ни сыграл.

— Я тебя не задержу, можешь спокойно покинуть Стурефорс, — продолжил он. — Дорога, что проходит здесь рядом, ведёт на юг, и именно туда ты и отправишься. Далеко. До самой реки Понтар. Мир велик, ведьмак. За Понтаром — Редания, за Понтаром — Аэдирн и Темерия. На западе, у океана — Новиград, Цидарис, Вердэн, множество королевств, бесчисленные города, живописные края. Тебе там понравится, я уверен.

Геральт молчал.

— Тебе там понравится, — повторил префект. — А если даже и нет, в наши владения ты всё равно не вернёшься. Я хочу, чтобы это было предельно ясно, без недомолвок. Я не хочу больше никогда тебя видеть, Геральт. И слышать о тебе тоже не хочу. Ты меня понял?

Геральт кивнул в знак того, что понял.

— Прежде чем мы окончательно и навсегда распрощаемся, — продолжил префект, — есть ещё одно, последнее дело...

— Кто была, — перебил Геральт, — та женщина в чёрном? В вуали? Та, которую смерть Хольта так обрадовала?

— Это не входит в мои обязанности — информировать тебя, — поморщился префект. — Но так и быть. Это маркиза-вдова Цервия Херрада Граффиакане. А радовалась она мести, потому что Артамон из Асгута был её возлюбленным. Они были вместе больше шестидесяти лет. До самой его смерти.

— Правда? Артамон и эта старуха? Сколько же ей лет?

— Восемьдесят два. Удивлён, что любовь может длиться так долго?

— Удивлён. Но дело не в этом. Тот тип с кривым носом, что был с ней, переодетый слугой. Тебе как префекту безопасности должно быть интересно, что именно ему чародей поручал убийство жриц из храма в Эльсборге. Ему и женщине по имени...

— Меритксель, — договорил префект. — Я знаю.

— Жрицы всё ещё в опасности...

— Это уже не твоя забота, ведьмак, — резко оборвал префект. — Ты уезжаешь и никогда сюда не вернёшься, дела безопасности королевства Каэдвен тебя больше не касаются. Вернёмся, однако, к тому последнему делу, о котором я говорил. Слушаешь?

— Внимательно.

— Видишь ли, чародеи из Бан Арда потребовали тело Хольта. Для вскрытия, для своих исследований и экспериментов. Я не мог им отказать. Но...

Геральт приподнял брови.

— Повозка с телом Хольта, — префект уставился в потолок, — с завтрашнего утра будет стоять за воротами тюрьмы в ожидании людей из Бан Арда. Некоторое время, даже довольно долгое время, повозка эта будет совершенно без присмотра. Может статься, что кто-то эту повозку присвоит, такое случается. Магам из Бан Арда такого объяснения должно хватить. Более того, придётся им этим довольствоваться.

Геральт молча поклонился.

— Префект...

— Слушаю.

— И всё же... У меня всё время такое чувство, будто вы ко мне скорее благосклонны, чем враждебны. Меня это немного...

— Удивляет? — Эстеван Трилло да Кунья слегка улыбнулся. — Что ж, я собирался это скрыть, но, возможно, будет лучше, если, отправляясь в дальний путь, ты поймёшь, какую пользу приносят оказанные кому-то услуги. Говорят, что добро возвращается добром. Мастер Врай Наттеравн недавно лечила мою дочь. И замолвила за тебя словечко. Прощай, ведьмак. Удачи в пути.

Глава восемнадцатая

Сладка месть — особенно для женщин.

Лорд Байрон, «Дон Жуан»

Глава восемнадцатая

Последним пристанищем Престона Хольта стал край леса у неглубокого оврага, под большим раскидистым тисом с потрескавшимся стволом. Это было не слишком далеко от тюрьмы, у ворот которой, как и обещал префект, на рассвете ждала тележка с завёрнутым в полотно телом. Геральт тащил тележку несколько часов, сколько хватило сил, пока не ослаб. Плотва не могла ему помочь — будучи верховой лошадью, она ни за что не позволила бы запрячь себя в повозку. Так что Хольта похоронили под тисом, в первом месте, которое показалось Геральту подходящим.

Могилу Геральт ничем не обозначил. Только насыпал холм из камней, которые частично выкопал, а частично собрал поблизости.

Он сидел возле могилы почти до заката, размышляя о том и о сём. Смотрел на исчезающую в лесу дорогу.

Дорогу, ведущую на юг.

После чего вскочил в седло и погнал Плотву.

Дорогой на север.

***

Меритксель подтянула подпругу, поправила суконный чепрак и расположение вьюков, похлопала коня по шее. Обернулась, услышав невнятное бормотание и ругань.

— Что такое, Бо?

— Чтоб их всех! — процедил сквозь зубы входящий в конюшню Борегар Фрик. — Всё меньше мне по нраву служба у этой чёртовой старухи. Мало того что скупая, так ещё и... Не позволю я, чтоб меня, проклятье, недотёпой обзывали. Понемногу с меня хватит.

— Хорошо, что понемногу, — Цибор Понти потёр искривлённый нос. — Потому как, по правде сказать, выбора у нас как бы и нет. Маркиза прикрывает наши задницы. А выгонит со службы...

— То нас в два счёта охотники найдут, — закончила Меритксель. — За наши головы награда назначена, запамятовал?

— Не запамятовал, — Борегар Фрик вскочил в седло. — Но осточертело мне с опущенной головой слушать, как меня кто-то недотёпой величает. Но вы правы, хватит болтовни. Знаем, что делать — значит, надо это сделать. В путь!

— В путь!

***

Было это где-то в начале сентября — а кто знает, может, чуть раньше или чуть позже — когда Геральт добрался до окрестностей Ард Каррайга и смог издалека полюбоваться на столицу, на её впечатляющие башни и башенки с поблёскивающими медными куполами и шпилями. Он остановил Плотву на пригородном холме, неподалёку от большой мусорной свалки, и смотрел несколько мгновений. Недолго. В основном из-за мух. Но ещё и потому, что спешил на север. Он даже боялся помыслить о том, что мог бы прибыть слишком поздно.

С развилки он направился по тракту в направлении, указанном дорожным знаком.

К Бан Феарг.

***

Трактир «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарг, как и все трактиры Эзры Метцгеркопа, обзавёлся новой вывеской. На новой, помимо позолоченных букв в названии, красовалась баронская корона с семью палицами и четырьмя жемчужинами по кругу — в честь повышения владельца. Вывеска оказалась столь впечатляющей, что в первые дни после её появления жители Бан Феарг толпами приходили на неё поглазеть. Само собой, и выручка заведения заметно возросла. С тех пор как повесили новую вывеску, найти свободное место в «Под Раком и Улиткой» стало непросто — заведение постоянно было битком.

Так вышло и сегодня, поэтому Лозадо Кросс, страж порядка при трактире, с неохотой оглядел новых гостей — троицу всадников, женщину и двух мужчин, — зная, что через минуту придётся их отправить восвояси. А всадники, как метко подметил страж, не походили на тех, кто смиренно примет отказ. У веснушчатой женщины с льняной косой были злые зелёные глаза. У одного из мужчин — искривлённый нос, другой был короткоострижен, почти наголо. Все трое увешаны оружием. Лозадо Кросс чувствовал, что следовало бы позвать на помощь остальных стражников, но немного стыдился — он не был слабаком и до сих пор справлялся сам во многих сложных ситуациях. Поэтому скрестил руки на груди и решил подождать, что будет дальше.

А дальше, похоже, ничего хорошего не светило. Веснушчатая женщина со скверными глазами резко подвела коня прямо к крыльцу, копытами почти на ступени, держа руку на рукояти меча. Тот со сломанным носом тоже подъехал, угрожающе стукнул о луку седла окованной дубинкой.

— Меритксель, Цибор, бросьте, — проговорил сзади стриженый. — Не стоит. Гляньте на эту вывеску. Тут за эту золотую корону и буковки наверняка втридорога дерут, чересчур мы тут раскошелимся. Поищем другой трактир. Без позолоченной вывески, с едой простой, но добротной. Ну же, в путь!

Лозадо Кросс с облегчением выдохнул.

***

Вывеска трактира «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарг была новой, краска и позолота на ней выглядели совсем свежими. Вывеску украшала большая золотая корона с семью палицами и четырьмя жемчужинами по кругу.

Вокруг витал дурманящий аромат варёных раков.

У Геральта на миг мелькнула мысль остановиться и зайти, хотя бы поприветствовать знакомого трактирщика. Однако передумал. Он помнил, что в таких заведениях бывали шпионы префекта. А ему вовсе не хотелось, чтобы Эстеван Трилло да Кунья прознал про его вылазку на север.

Развернул коня и уехал.

***

До окрестностей Рокаморы он добрался ночью. Луна была полной, в поместье горели огни, тянуло дымком. Геральт не собирался ни приближаться, ни тем более въезжать. Просто постоял несколько минут на пригорке, посмотрел. Потом пришпорил Плотву, пуская её рысью.

***

Юпитер Мелло, королевский пристав, окинул пустое помещение недоумевающим взглядом.

— Никого нет? — спросил с недоверием. — Никто не пришёл?

— Да вот как-то так, — Йон Бервутс, староста Бан Филлима, почесал в затылке. — Выходит, что никто...

— Не понимаю, — нахмурился пристав. — Совершенно не понимаю. Ещё вчера толкались, друг друга пихали... И неудивительно, поместье чудесное, место превосходное... А сегодня – словно мором всех выкосило! Никто не явится на торги? Не возьму в толк. Почему?

— Потому как, господин, видите ли... — Староста снова почесался. — Страх людей взял. Жуть на них напала.

— Страх? Чего?

— Болтают... — запнулся староста. — Болтают, будто поместье это проклято. Рокамора на эльфийском «месть» означает. Хозяин, тот ведьмак, которого в Стурефорсе казнили, наложил на это место проклятие мести...

— Суеверия! И люди в это верят?

— А как не верить? — Староста отвёл глаза. — Когда многие видали...

— Что видали-то?

— Призрака.

— Чего?

— Призрак там ночью объявился, на холме подле Рокаморы. Многие видели. Светло было, полная луна... На призрачном коне, с белыми волосами... Это он, без сомнения. Тот ведьмак, которого казнили, призраком возвращается. Мстить...

— Суеверные мужланы! — фыркнул пристав. — Темнота! Призрак им померещился, олухам. Чёртовы простофили! Деревенщина!

По правде сказать, ещё дед Юпитера Мелло пахал залежь деревянной сохой и до ветру ходил за амбар, но нынешний королевский пристав предпочитал об этом не вспоминать.

— И что мне теперь делать? — Развёл он руками. — Велено мне начальством Рокамору эту с молотка пустить в пользу казны... Эй! А вы кто такой?

— Прошу прощения, — сказал прибывший. — Я верно попал? Торги по поместью Рокамора, это здесь?

— Здесь, — подтвердили в один голос пристав и староста.

— Но желающих, гляжу, немного, — Прибывший обвёл взглядом пустое помещение. — Только я один. Стало быть, намного выше начальной цены не поднимется, верно?

— Выходит, что так, — равнодушно подтвердил Юпитер Мелло. — Что ж, можем начинать. Как вас величать, для порядку?

— Меня зовут Тимур Воронофф.

***

На одиноком хуторе творилось что-то неладное. Уже издали доносились бабьи крики и причитания, собачий лай. Геральт подъехал ближе.

Прямо у колодца лежала убитая собака. Вторая носилась по двору, заливаясь лаем. У избы на лавке, вытесанной из цельного бревна, сидел, вернее полулежал, здоровенный мужик с головой, обмотанной окровавленной тряпицей. Рядом металась баба в переднике, размахивая руками и голося без умолку. Подросток в льняной рубахе исподлобья зыркал на Геральта. На опухшей физиономии алел след от удара плетью.

— Мужика моего побили, изувечили! — голосила баба. — И что ж нет управы на таких злодеев! И как только земля их носит, отродье окаянное!

— Что стряслось? — спросил Геральт с высоты седла. — Напал кто на вас?

— Напали, добрый господин, напали! Разбойники проклятые, чтоб их холера! Девка одна и двое громил! Девка конопатая, что индюшачье яйцо, а у одного громилы нос кривой. Во двор въехали как к себе домой, не спросясь, не молвив слова, давай коней поить. Пёс на них залаял, они его и порешили, зарубили. Малец кинулся пса спасать, так его нагайкой отходили. Мой-то с топором выскочил, прогнать их хотел, так его эта поганая девка мечом по голове полоснула... Глядите сами... Выживет ли, нет ли, кто ведает... И что ж это, господин, злодеи такие бесчестные, и нет на них угомону... Ведьмака бы на таких... Ведьмака! А сказывают, что одного ведьмака в темнице в Стурефорсе казнили. Как же так, господин? Ведьмака в темницу сажают да казнят, а разбойники вольготно по стране разъезжают, людей увечат?

Раненый мужик застонал, заохал. Баба снова заголосила. Геральт, поразмыслив, достал из шкатулки флакончик с Иволгой. И протянул его бабе.

— Это на рану, — пояснил он. — Поливайте, когда повязку меняете. Должно помочь.

— Спасибо вам, господин добрый!

***

После дня быстрой скачки, взобравшись на холм, Геральт увидел издалека тех самых разбойников из преисподней, бесчестных злодеев, на которых, как утверждала баба с хутора, не было управы, и земля их носила совершенно зря. Женщина со светлой косой на сером коне. И двое громил в бригандинах. Один из этих громил, Геральт готов был поклясться, имел сломанный и кривой нос.

Вся троица направлялась на север, нещадно погоняя коней.

Геральт придержал Плотву, не спешил спускаться с холма. Лучше пусть троица всадников отдалится. Не хотел, чтобы они догадались о слежке. Не боялся, что потеряет их след.

Он догадывался, более того, был уверен, что знает, куда они направляются.

***

Жрица Ассумпта из Ривии уже несколько часов стояла на коленях перед алебастровой статуей богини Мелитэле. О том, чтобы как-либо помешать ей, ни одна из младших жриц даже не помышляла. Неннеке, Флавия, Айлид и Здравка пребывали в тишине и покое на молитвенных скамеечках. Во время молитв матушка Ассумпта впадала в транс и, как считалось, мысленно общалась с богиней. Правда это или нет, значения не имело. Жрицы глубоко верили, а для такой веры не существовало невозможного.

Свечи уже догорали в потёках воска, рассвет уже озарял витражи, когда матушка Ассумпта поднялась с колен.

— Опасность, — тихо сказала она младшим жрицам. — Нам грозит опасность. Ворота пусть будут заперты, постоянно заперты, днём и ночью. И не впускайте никого чужого.

***

Перед ночью, после заката, в сумерках, он увидел Бабу-Ягу, скользящую по лесу в огромной деревянной ступе, заметающую за собой следы метлой. Чудище промелькнуло совсем близко, на миг он увидел её огромные оскаленные зубищи.

Баба-Яга двигалась в сторону деревни — Геральт уже раньше слышал оттуда собачий лай и звон пастушьих колокольчиков. Кто-то в этой деревне — скорее всего ребёнок — был в опасности. В деревне нужен был защитник.

Но Геральту не терпелось на север. Он даже боялся подумать о том, что мог бы прибыть слишком поздно.

***

Местечко Спинхэм Геральт миновал ранним утром. На мгновение задержал взгляд на стройной ратушной башне и кружащих вокруг неё птицах. После чего поехал дальше.

***

У тех, кто ещё верил в неё, богиня Мелитэле считалась покровительницей женщин, их прибежищем и надеждой. Всех женщин, независимо от возраста, положения и происхождения. И независимо от ремесла. Неудивительно поэтому, что в «Лорелее», знаменитом доме утех в городке Спинхэм, хранили образ покровительницы — золотую статуэтку богини в её материнском, беременном облике, с округлившимся животом. Откуда статуэтка взялась в борделе, никто не помнил. Но берегли её и крайне редко доставали из тайника. Должна была быть на то действительно веская причина.

Сегодня она была.

Пампинея Монтефорте зажгла свечу и поставила её перед статуэткой.

— Богиня, — проговорила тихо. — Сделай так, чтобы ведьмак Престон Хольт обрёл там, в загробном мире, заслуженный покой. Дай ему в ином мире изобилие всего, чего в жизни имел мало или вовсе не имел. А если в чём и согрешил, прости его и отпусти. Нет безгрешных на этом свете.

Зоэ, Фервида и Ипполита, девушки из «Лорелеи», стояли рядом с опущенными головами. Зоэ вдруг приблизилась, поставила перед статуэткой богини вторую свечу.

— Это... — прочистила горло, видя вопросительный взгляд Пампинеи. — Это за того второго ведьмака... Того молодого.

— Но он, — вздохнула Пампинея, — вроде бы ещё жив?

— А я, — прошептала Зоэ, — так, про запас...

Все склонили головы. Богиня смотрела на них золотыми глазами.

***

К развилке Геральт добрался под вечер. Узнал это место сразу, а помог ему в этом ворон. На этот раз не целая их стая, а только один. Ворон кружил над развилкой и каркал.

Будь Геральт опытнее, или прислушайся внимательнее и поразмысли глубже, возможно, распознал бы в вороньем карканье предупреждение. Вернись, каркал ворон. Не езжай на север, там подстерегает опасность. Вернись.

Но для Геральта карканье было просто карканьем. Предупреждения он в нём не прочёл. Пришпорил Плотву и двинулся.

На север.

А ворон знай себе каркал.

***

У лежащего на обочине человека голова была размозжена ударом булавы или буздыгана, к тому же по ключице и груди тянулась кровавая борозда, след от удара мечом.

Геральт подъехал ближе, присмотрелся с высоты седла.

Убитый, похоже, был траппером. Сброшенная с дороги распряжённая телега была нагружена силками, петлями, капканами и прочей траперской снастью. Удивительно, что на телеге лежало несколько связок мехов, и притом дорогих — бобровых, лисьих и куньих. Кто бы ни убил траппера, явно сделал это не ради грабежа.

Если бы Геральт получше пошевелил мозгами, может, и догадался бы, почему погиб траппер и что из его пожитков понадобилось убийцам. А если бы догадался, избежал бы большой беды.

Но Геральт не догадался. Пришпорил коня.

На север. В направлении местечка Франктхаль.

И храма богини Мелитэле в Эльсборге.

***

За городком Франктхаль, в долине с тем же названием, буковые и дубовые рощи уже тронула осень, их краски ярко контрастировали с тёмной зеленью сосен и елей. По дну долины извивался ручей, в его широкой излучине виднелся окружённый стеной комплекс Эльсборга с храмом богини Мелитэле.

Рощица белоствольных берёз, отстоящая от храма примерно на четверть мили, скрывала руины старой фермы — полностью разрушенное каменное строение и жалкие остатки деревянных построек. Именно это место выбрала для привала, а поскольку смеркалось, видимо, и для ночлега, выслеженная Геральтом тройка всадников.

Геральт остановился неподалёку, среди буков.

Настало время решать.

***

Их трое, размышлял Геральт, глядя на руины, из-за которых мерцали отблески костра. Трое, и одного Артамон называл мастером меча. Справлюсь ли?

Решил ждать до рассвета. Даже если кто-то из троих бодрствует и сторожит, перед самым рассветом всех сморит сон. Лучший шанс, подумал он, даст мне внезапность.

Ждал. Долго.

Над горизонтом проступила тонкая полоска света. Отблеск зари.

Геральт встал, обнажил меч.

***

Он двигался бесшумно, но их кони, похоже, учуяли его — один всхрапнул, топнул копытом. Но этим всё и кончилось.

Свет догорающего костра освещал пролом в стене, зияющую дыру в разрушенной кладке. Он направился туда. Вошёл в пролом, осторожно обходя раскрошенные кирпичи. Сделал ещё шаг. И этот шаг его погубил.

Наступил на железо. Челюсти капкана сомкнулись на лодыжке, острые зубья пробили сапог. От боли он рухнул, выронил меч, двумя руками вцепился в челюсти, пытаясь их разжать. Не вышло — вонзившееся железо держало мёртвой хваткой, пружина не поддавалась. В тот же миг кто-то выскочил из укрытия, схватил цепь ловушки и рванул, поволок Геральта по земле. Он попытался сложить пальцы в Знак, но чей-то сильный пинок в локоть помешал. Двое других выпрыгнули из темноты, на ведьмака посыпались удары окованных дубинок. Несколько раз получил по голове. По рукам, которыми прикрывался, — услышал, как хрустнула кость. По пальцам — те сразу обмякли. От боли в глазах потемнело.

Кто-то ударил дубинкой по челюстям капкана, вгоняя стальные зубья глубже в лодыжку, усиливая боль. И ещё раз — зубья достали до кости. Геральт невольно вскрикнул. Новый удар пришёлся в ключицу, следующий — по рёбрам, ещё один — в колено, снова по рукам, по переломанным пальцам. По голове. И снова по голове, со страшной силой. В глазах вспыхнуло, а потом мир рассыпался мерцающей мозаикой.

***

— Хватит, — сказала Меритксель. — Хватит, не то убьёте. Если уже не убили! Дышит ещё?

— Дышит, дышит, — заверил Цибор Понти, срывая с шеи ведьмака медальон. — Живой.

— Надо бы крови добавить, — оценил Борегар Фрик. — Для пущего эффекта.

— Раны на голове сильно кровят, — изрёк с видом знатока Понти.

— Вот и славно. — Меритксель опустилась коленом на грудь ведьмаку и широко полоснула его ножом по лбу, под линией волос. И впрямь, кровь тотчас хлынула из раны, поднялась волной, заливая лицо и шею.

— Так сойдёт? — Меритксель поднялась.

— В самый раз, — кивнул Фрик. — Давайте, на мула его. Привяжем покрепче, чтоб не свалился.

— И к воротам, к воротам. Пока совсем не рассвело.

***

— Не уследили, недотёпы, кхе-кхе, — маркиза Цервия Херрада Граффиакане раскашлялась и стукнула тростью об пол, чуть не упав при этом.

— Допустили, кхе-кхе, — продолжала она кашлять, — чтобы мой Артамон погиб. Это из-за вас, из-за вашей неумелости и глупости от моего Артамона осталась мне только эта урна...

Меритксель, Цибор Понти и Борегар Фрик покорно слушали. Никто из них не поднял опущенной головы, чтобы проследить за взглядом маркизы на стоящую на камине урну с прахом чародея Артамона из Асгута. Урна была из крашеной в чёрный цвет майолики, украшенная гербом чародея — три золотые птички на лазурном поле, d'azur a trois merlettes d'or.

— Право слово, — пыхтела и покашливала маркиза, — прогнать бы вас следовало... Недотёпы вы, взашей бы вас гнать... Но теперь у вас есть шанс искупить вину... Проявить себя. Слушайте, что прикажу!

Трое склонились ещё ниже. Маркиза замолчала, снова стукнула тростью об пол.

— Наследие Артамона, — пробормотала она беззубым ртом, — должно быть отомщено. Этот храм в Эльсборге и эти прислуживающие ведьмакам жрицы... Мой Артамон хотел, чтобы все они умерли страшной смертью. Так тому и быть — от железа и огня... И этот щенок-ведьмак вместе с ними... Итак, слушайте мой приказ...

***

— Отворите ворота, благочестивые госпожи! — взмолилась Меритксель с неподдельным трагизмом в голосе. — Везём раненого ведьмака, совсем молодого, страшно израненного! Нужна помощь!

— Впустите нас скорее! — Борегар Фрик, как выяснилось, тоже мог бы сделать карьеру в театре. — Ведьмак едва дышит, без помощи умрёт!

В калитке открылось маленькое окошко, кто-то выглянул наружу. Посаженный на мула траппера Геральт, собрав последние силы, хотел крикнуть, предупредить, но державший его Цибор Понти затянул аркан на шее, задушив голос.

— Откройте, добрые госпожи, — продолжала причитать Меритксель. — Ведьмак истекает кровью!

Засов калитки заскрипел, щёлкнула задвижка. Геральт, почти теряя сознание, переломанными пальцами нащупал в кармашке пояса амулет — металлический кружок размером с крону. Собрав остатки сил, трижды нажал на выпуклость — полудрагоценный камень гелиодор, известный также как золотой берилл.

Заскрипели петли, створки калитки начали медленно открываться. Меритксель и Фрик потянулись к рукоятям мечей.

Внезапно раздалось громкое жужжание, похожее на звук насекомого, быстро перешедшее в пронзительное крещендо. Перед калиткой храма возник светящийся овал, в котором проступил неясный силуэт. Мгновение спустя из овала появилась невысокая женщина в мужском одеянии.

Врай Наттеравн мгновенно оценила ситуацию, поняв, что происходит.

Из её поднятых рук брызнула то ли мгла, то ли свечение, внутри которого гнездился рой крошечных искорок, подобных светлячкам. Врай выкрикнула заклинание, и тогда мгла окутала сначала морды лошадей, а затем головы всадников.

Все три лошади встали на дыбы, две сбросили всадников наземь. А несущий Геральта мул мощно лягнул и обоими задними копытами ударил в пах коня Борегара Фрика. Фрик удержался в седле, но уже кричал, дико метался, пытаясь обеими руками отогнать от лица мглу и светлячков, яростно жаливших его, словно разъярённые пчёлы. Наконец он сдался, развернул обезумевшего коня и с криком поскакал в темноту. Обе лошади без всадников помчались за ним, пронзительно ржа. Цибор Понти и Меритксель, лежа на земле, кричали от страха и боли, беспорядочно размахивая руками и отбиваясь от мглы и жалящих их лица и уши искорок. Наконец оба бросились бежать и припустили так быстро, что почти догнали скачущих за Фриком лошадей.

Если не считать пинка, трапперский мул, нёсший Геральта, сохранял удивительное спокойствие. Несмотря на это, Геральт обмяк и упал бы, но Врай Наттеравн подскочила и успела его подхватить, громко крича о помощи. Калитка храма распахнулась, из неё выбежали жрицы.

Но Геральт этого уже не видел. Он уплыл куда-то далеко-далеко.

Глава девятнадцатая

Время рождаться и время умирать,

время сажать и время вырывать посаженное,

время убивать и время врачевать.

Книга Екклесиаста 3:2

Глава девятнадцатая

Он приходил в себя в темноте и неподвижности. С мучительно пересохшим и распухшим горлом.

И просыпался в боли. Боль пронзала его словно остриё, раздирающими, пульсирующими спазмами, расходясь от ноги к позвоночнику, к черепу, к глазам.

Порой он был в сознании. Порой нет, но тогда ему снилось, что он в сознании.

Иногда ему казалось, что он умер. Потом вдруг воскресал и думал, что скоро умрёт. Или если не скоро, то уже завтра. Потом возвращалась боль, и он жаждал, чтобы так и случилось. Чтобы боль прекратилась, хоть через смерть. Чтобы уже завтра. Уже завтра.

А потом приходило завтра, и всё начиналось сначала.

***

Из того утра он помнил немногое.

Кто-то громко стонал, захлёбываясь стоном. Прошло время, прежде чем он понял, что стонет он сам. Вокруг было движение, он чувствовал это, перед глазами мелькали тени, дрожал и колебался свет, он ощущал чад свечей и воска, приглушённый резким запахом снадобий и эликсиров. И аромат душистого мыла.

Спиной он чувствовал болезненную твёрдость стола, на котором лежал. Потом эта твёрдость внезапно исчезала, и он уплывал в глубину, погружался, тонул. Тонул с облегчением, потому что боль тогда отступала. На мгновение.

Вокруг был колеблющийся свет. И голоса. Голоса неясные, искажённые гулом, эхом как из-под воды — или над водой, словно это он был на глубине.

***

— Пусть все выйдут, здесь слишком тесно! Останется только тот, кто умеет лечить!

— Полагаю, это буду я.

— Прекрасно. Остальных прошу удалиться, здесь вы не нужны.

— Пойдёмте, сёстры, помолимся.

— Хорошо, матушка.

***

— Как же его изуродовали... И ведь это люди сделали, не чудовища.

— Потому что этот молодой ведьмак вместо того, чтобы истреблять монстров, вечно связывается с людьми. То он их, то они его... Впрочем, неважно.

— Давай руки, обеззаразим. Это спирт? Отлей немного в стакан.

— Кровотечений нет...

— Если только внутренние, проверим позже. Ощупай ему голову. Вмятин не чувствуешь? Хвала богам, голова сильно побита, но череп, похоже, цел. Только откуда эти судороги?

— Взгляни на его глаза. Зрачки разъехались...

— Лёд! Нужен лёд, много льда... Постой! Нет времени. Давай сюда ведро, я превращу воду в лёд заклинанием.

***

— Не нащупываю пульс! Проклятье, не нащупываю пульс!

— Слушай внимательнее. Это же ведьмак. Двадцать ударов в минуту в норме, десять-пятнадцать после эликсиров.

***

— Рана на лбу глубокая, надо зашить. Я промою и обезболю, ты зашьёшь. Справишься?

— Разумеется, справлюсь.

***

— Займёмся рукой. Локтевая кость цела. Лучевая сломана, со смещением. Нужно вправить. Помоги мне... Ловко у тебя выходит. Опыт есть. Делала такое раньше?

— Делала, госпожа наставница, делала. И не раз.

— Что с ним?

— Потерял сознание. От боли.

— Не успела обезболить... Ну, всё сделано. Теперь руку надо обездвижить. Шины и бинты тут найдутся?

— Найдутся. Это же лечебница. У нас здесь всё есть.

***

— Пальцы и ладони страшно разбиты, опухают прямо на глазах. Но вроде не сломаны... Запястья тоже целы... Но перевязать надо. Повязку, пожалуйста.

***

— Что с его ногой? Откуда такая рана? Это укус?

— Да, только железный. Железные зубья, с обеих сторон икры. Я видела такие раны раньше. Это был капкан на волков. Большеберцовая кость цела...

— Но малоберцовая сломана. Отёк быстро нарастает...

— Сломан ствол кости. Практически раскрошен... Не знаю, удастся ли избежать ампутации...

— И думать не смей об ампутации! Используй магию. И этот эликсир.

— Что это?

— Не спрашивай, просто используй.

— Как пожелает госпожа жрица. Сейчас попробую срастить кость, соединить сосуды и заживить мышечную ткань. Пока не мешай мне, нужно сосредоточиться, это сложное заклинание...

— У тебя кровь из носа идёт...

— Вытри, пожалуйста. Мне нужны свободные руки.

***

— Ну что ж, мы сделали всё, что могли. Остальное покажет время. Но я настроена оптимистично. Организм молодой, да ещё и ведьмачий. А уход здесь у вас он получит отменный, я в этом убедилась... Славно мы поработали, уважаемая жрица. Очень славно. Дай-ка мне спирт.

— Меня зовут Неннеке.

— Очень приятно. А я — Врай Наттеравн. Целительница.

— Первоклассная целительница, скажу я вам. Настоящий мастер своего дела.

— У меня была первоклассная помощница. Если позволите, останусь здесь ещё на несколько дней. Посмотрим, что будет, когда спадёт отёк.

— Ты здесь желанная гостья. Ведьмака, как я понимаю, хорошо знаешь?

— Довелось познакомиться, скажем так — я задолжала ему услугу. Вот и случай отплатить. Жаль, конечно, что до этого дошло, но что поделаешь. Я этого опасалась. Этот ведьмак притягивает неприятности как магнит.

— Точнее не скажешь.

— Неннеке?

— Да?

— То, что ты применила... Этот отвар... Наперстянка, бузина, ландыш и что-то ещё? Что это было?

— Ведьмачий эликсир. Называется Чёрная Чайка.

— Вы его здесь делаете? В храме?

— Да. После нашего совместного врачевания ты мне понравилась, Врай. Но рецепт я тебе всё равно не дам.

***

Временами ему казалось, что он умер. А потом боль возвращала его к жизни.

А после наступало завтра, и всё начиналось сначала.

Глава двадцатая

...не всё ещё потеряно;

воля несокрушимая, вечная ненависть,

мысль о мщении, и ещё —

Смелость, что не даст отступить,

не позволит склониться, и главное —

не даст себя растоптать.

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

Глава двадцатая

В воздухе пахло снегом. Ведьмак глубоко вдохнул, втянул воздух. Ощущение было такое, будто в лёгкое воткнули нож.

Всё ещё холодно, подумал он. Март на дворе, снега тают, а холод не отступает.

Он плотнее закутался в толстый плащ — поначалу единственную мужскую одежду, что нашлась в храме. Плащ неизвестного происхождения отыскался в дальнем углу подвала. Выглядел он неважно — словно несколько лет прослужил брезентом на телеге с углём, а потом ещё столько же — подстилкой в собачьей конуре. Но его удалось отчистить, сидел он неплохо и от холода защищал достаточно.

От его собственной одежды не уцелело практически ничего. Почти всё, включая красивую куртку с серебряными накладками и кожаные штиблеты, пришлось разрезать ножницами — тогда, в сентябре прошлого года, когда его, едва живого, положили на лекарский стол в храме. Немало времени прошло, прежде чем жрицы собрали ему какую-то обувь и одежду, закупившись в городке. Некоторые из них умели обращаться с иглой и подогнали то, что не подходило по размеру. Времени у них было предостаточно — ведьмак смог подняться с постели только к середине декабря. А потом потянулись долгие недели выздоровления и восстановления.

Тот сентябрь и последующие недели он старался не вспоминать, хотел вычеркнуть их из памяти. Боль, унизительная беспомощность в шинах, лубках и повязках, из-за которой он не мог самостоятельно сделать даже простейшие вещи. Начиная с самого обычного — когда его кормили с ложки и поили через трубочку, и, заканчивая более интимным и куда более унизительным — когда Неннеке или кто-то из жриц брала его за член, чтобы направить в стеклянный сосуд с узким горлышком. Не хотел он помнить и пробуждения с пересохшими, как пергамент, губами, деревянным языком и слюной, густой, как столярный клей. Не хотел вспоминать мучительные перевороты со спины на живот, чтобы не было пролежней.

Позже он часто выходил на улицу, и не только ради восстановительных упражнений. Он просто не мог без отвращения смотреть на ложе, где провёл тринадцать недель — самых омерзительных недель в своей жизни.

Подтаявший снег капал с веток.

Когда он подошёл к конюшне, Плотва, как обычно, приветствовала его громким фырканьем. Геральт погладил кобылу по шее, чувствуя, как под кожей подрагивают мышцы. Он вернул лошадь через неделю после того происшествия, накануне осеннего равноденствия. Трое разбойников и правда увели кобылу вместе со всем его добром, но через неделю каштанка сама объявилась у ворот храма — без седла и прочей сбруи, только с обрывком верёвки вместо недоуздка. Ведьмак, прикованный тогда к постели, узнал об этом гораздо позже, когда Плотва уже стояла в храмовой конюшне и уплетала храмовой овёс. Что с ней приключилось, через что ей пришлось пройти и каким чудом она нашла дорогу обратно — этого никто не знал.

Радость от возвращения Плотвы немного притупила горечь утраты мечей и медальона, конской сбруи и вьюков, а особенно — его ведьмачьих эликсиров. Жрицы пообещали воссоздать в храмовой лаборатории весь его набор, все эликсиры до единого. Они трудились над этим целый месяц и, как уверяли, добились успеха. У Геральта не было причин им не верить.

Потеря мечей и медальона всё равно давила тяжким грузом.

По аллее между голыми деревьями он направился к мыловарне. Несколько послушниц работали у чанов, откуда доносились ароматы ромашки, розмарина, ландыша и других душистых ингредиентов, которые ведьмак не мог распознать. За работой послушницы весело болтали и смеялись. В храме, как он заметил, царило приподнятое настроение. И не без причины — указ о выселении, наложенный местными властями, был отложен на неопределённый срок. По официальной версии, власти учли ухудшающееся состояние здоровья матери Ассумпты из Ривии. По неофициальной — это стало результатом вмешательства маркграфа Верхней Мархии через начальницу службы охраны, Элену Фиахру де Мерсо. Комендантша де Мерсо не только разогнала гражданские пикеты перед храмом, но и, как говорили, строго-настрого запретила властям организовывать их впредь. Она навестила храм, справилась о выздоровлении Геральта, пожелала здоровья матери Ассумпте и с удовольствием приняла в подарок коробку фирменного мыла.

Сзади послышалось покашливание. Он обернулся. Лицо жрицы Неннеке, как обычно, было строгим — такое выражение больше подошло бы кому-то намного старше её неполных тридцати лет. Впрочем, у Геральта было достаточно времени к этому привыкнуть.

— Холодно сегодня, а? — спросила она.

— Теплеет потихоньку.

— Но медленно. Пойдём внутрь. Нужно тебе кое-что рассказать.

— Теплеет медленно, — начала она, едва они вошли. — Снег почти весь сошёл. По дорогам уже можно ездить. Я этим воспользовалась и съездила в Спинхэм. Угадаешь куда?

Геральт догадался, но промолчал.

— Госпожа Пампинея Монтефорте, — продолжила жрица с лёгкой усмешкой, — вспоминает о тебе с теплотой, я бы даже сказала, хранит благодарную память. И чем это ты заслужил такую признательность, а? Хо-хо, Геральт, молоденькие девицы из «Лорелеи» — это одно, но снискать, хм... симпатию самой хозяйки, дамы с многолетним опытом — это, знаешь ли...

Геральт никак не отреагировал, нутром чуя провокацию и подвох. Он не верил, что Неннеке узнала правду. Госпожа Пампинея очень настаивала на конфиденциальности и взяла с ведьмака слово, что об их приятном тайном приключении он не обмолвится ни единой душе.

Неннеке ещё несколько раз изобразила на лице выражение человека, который всё знает, но из деликатности помалкивает. Геральт и бровью не повёл.

— А ещё, — жрица не унималась, — мастер Врай Наттеравн, примчавшаяся к тебе на помощь на крыльях магии и спасшая своим врачебным искусством. Ей ты тоже, видать, когда-то услужил. На будущее добрый совет, парень: держись подальше от чародеек. Чем дальше, тем лучше, поверь мне.

Геральт снова не моргнул и глазом. Неннеке явно расстроилась.

— Но вернёмся к Спинхэму и дому утех «Лорелея», — продолжила она. — Я посетила заведение не просто так. Такие места — богатейший источник сведений. В женском обществе господа становятся весьма разговорчивы, многие хвастаются в алькове знанием тайн, чтобы подчеркнуть свою важность и положение. Так что если хочешь узнать о делах, которые обсуждают шёпотом в кулуарах — отправляйся в ближайший бордель. Хочешь послушать, что я там разузнала?

— Хочу.

— Я расспрашивала, как ты, наверное, догадываешься, о маркизе Цервии Херраде Граффиакане, той особе, которая, по твоим подозрениям, стояла за покушением на тебя и готовящимся нападением на храм. Придётся нам вернуться на добрых шестьдесят лет назад, к последним годам правления короля Дагрида. Маркиза — тогда ещё не маркиза, а просто какая-то там госпожа Цервия — завела роман с Артамоном из Асгута, могущественным чародеем из академии Бан Арда. Ей тогда было семнадцать, а сколько было ему — никто не знал. Через несколько лет Цервия вышла замуж за старого маркиза де Граффиакане, но связи с Артамоном не прервала, продолжала с ним встречаться. Потом маркиз умер, а маркиза-вдова родила ребёнка. Официально — посмертного сына, законного наследника маркиза с графским титулом. Но все знали, что это бастард, прижитый от Артамона.

— Чародей? И смог зачать сына?

— Это не так редко случается, как принято думать. Хотя, конечно, нечасто. Отсюда и пошли слухи, будто беременность маркизы была результатом каких-то магических экспериментов Артамона.

— Молодой граф был любимчиком маркизы-вдовы и баловнем чародея. И как обычно бывает в таких случаях, вырос отпетым шалопаем и бездельником, которому всё сходило с рук. А проделок хватало. Юнец с удовольствием затевал скандалы, лез в драки и потасовки. Власти смотрели сквозь пальцы — никто не хотел наживать себе врагов в лице маркизы, вхожей в королевский двор, и могущественного чародея.

— Думаю, это плохо кончилось.

— Даже очень. Однажды граф с двумя дружками устроил дебош в таверне у подножия Ард Каррайга. Один из посетителей, человек, говорят, немолодой, резко отчитал молодчиков. Те вроде бы послушались, вышли. Но когда тот человек направился к выходу, они напали на него, намереваясь избить. Не на того нарвались. Выяснилось, что старик, хоть и в годах, знал своё дело. Здорово намял бока всем троим. Дружки сбежали, зажимая разбитые носы, а граф выхватил нож и ранил старика. Тот, как оказалось, до сих пор сдерживался. Только получив рану, показал, на что способен. Задал графу такую трёпку — избил, исколотил. С роковым исходом. Не помогли ни лекари, ни магия. Молодой граф умер, не приходя в сознание.

— А тот человек?

— Как сквозь землю провалился. А искали его повсюду и долго — маркиза бесновалась от ярости и задействовала все свои связи. Артамон тоже. И тогда кто-то пустил слух, что этим человеком был ведьмак. Был или нет — никто не знал, но маркиза с чародеем развернули настоящую травлю. Даже подали королю петицию о признании всех ведьмаков преступниками и объявлении их вне закона. Король — тогда уже правил сын Дагреада, Эойн — естественно, отказал. Во-первых, не было доказательств, что убийцей и правда был ведьмак. Во-вторых, нельзя применять коллективную ответственность. В-третьих, в пограничных мархиях чудовища досаждали поселенцам, и ведьмаки были нужны.

— Но маркиза с Артамоном не отступили, продолжали винить ведьмаков в смерти сынка, тайно распространяли о них грязные слухи. А через несколько лет чародей написал и анонимно издал свой главный труд — «Монструм, или Описание ведьмака». С известными тебе последствиями. К тому же почти наверняка именно Артамон и маркиза финансировали нападение на Каэр Морхен. И вооружили чернь.

— Последствия, какие есть, — вздохнула жрица, — все видят. Престон Хольт узнал об Артамоне, вероятно, от кого-то из тех троих, которых убил раньше. Артамон распрощался с жизнью, безутешная маркиза спланировала месть. Хольт кончил на эшафоте, но должно было достаться и тебе, и нашему храму. Старуха хитро всё устроила — никаких доказательств нет. То, что ты во время казни Хольта видел одного из тех разбойников в её свите — этого мало.

— Для меня, — процедил Геральт, — достаточно.

— Мне не нравится, — нахмурилась Неннеке. — Не нравится то, что ты говоришь, парень. Месть — удел мелких и примитивных умов. Не забывай об этом.

— Трудно забыть. У меня до сих пор всё болит.

— Ты ещё выздоравливаешь. Не до конца окреп. Я говорила, что рано заканчивать лечение.

— Пора. Самое время. Уеду завтра. Но прежде хотел бы... Мать Ассумпта всё ещё нездорова?

— К сожалению, да. — Лицо Неннеке снова внезапно стало суровым. — И, к сожалению, улучшений пока не видно. И, к сожалению, в отношении других дел ничего не изменилось. Мать Ассумпта по-прежнему не хочет тебя видеть.

Он долго молчал.

— По-прежнему... — спросил, наконец. — По-прежнему не сказала, почему?

— Не раскрыла причины. — Жрица пронзила его взглядом. — Но прежде чем заболеть, когда ты лежал без сознания, она несколько раз молилась и была в трансе. А она в трансе видит разные вещи. Что увидела, не знаю и знать не хочу. Ни капли не хочу. Ты, готова поспорить, не хочешь этого ещё больше. Давай ограничимся фактами. Мать Ассумпта не хочет тебя видеть. И всё. Пусть тебе будет достаточно того, что она просила передать. Несколько слов. Которые, советую, прими близко к сердцу.

— Что это за слова?

— Ты на распутье, Геральт.

На распутье, подумал ведьмак. На вороньем перекрестке.

— Уезжаю завтра, — сухо сказал он.

— Твоя воля, — ответила столь же сухо. — Не стану тебя удерживать.

***

Назавтра, ранним утром, Неннеке проводила его до самых ворот.

— У меня, — прервала она долгое молчание, — для тебя подарок.

— Что это?

— Повязка. На волосы. И чтобы скрыть этот безобразный шрам на лбу. Такой шрам бросается в глаза, каждый его запомнит. А ты, как мне кажется, предпочёл бы не оставаться ни в чьей памяти. Носи повязку.

— Спасибо.

— Возможно, не стоит спрашивать, — посмотрела ему в глаза, — но спрошу. Куда теперь боги тебя поведут?

— Сначала... — Геральт не спешил раскрывать ни направление, ни цель. — Сначала нужно заглянуть в Бельвуар...

— Ты отстал от жизни. — Неннеке, как всегда, точно угадывала. — Тимур Воронофф выехал из Бельвуара. Со всей семьёй. Живёт теперь в бывшем поместье Хольта, которое выкупил.

Геральт удивился, но одновременно обрадовался. Не нужно было делать крюк через Западную Мархию, Рокамора была по пути.

— Спасибо за всё. Поблагодари от меня мать Ассумпту и всех остальных. И попрощайся с ними.

— Позволишь слово на прощание?

— Конечно. — Он вскочил в седло. — Конечно, Неннеке.

— Месть, — сказала она, открывая ворота, — это радость только для умов мелких и примитивных.

— Знаю.

— Месть поставит тебя вне закона.

— Знаю.

— Езжай же и...

— Да?

— И перебей этих сукиных детей.

Глава двадцать первая

Ехал купец через лес дремучий, тёмный; долго блуждал и в ночной тьме увяз в болоте, без надежды на спасение. Опечаленный, уже было отчаялся, как вдруг предстал перед ним злой дух в человеческом обличье. «Не печальтесь, человек! — молвил купцу. — Я вытащу вас из трясины и укажу дорогу к дому, но с условием, что то, что есть у вас дома, а о чём вы не знаете, станет моей собственностью».

Люциан Семенский, «Предания и легенды польские, русские и литовские»

Глава двадцать первая

В воротах Рокаморы Геральта встретил знакомый здоровяк в кафтане, сшитом из множества кроличьих шкур — бывший привратник Бельвуара. Он занялся конём ведьмака, глянул через его плечо, явно удивился, не увидев рукоятей мечей. Передал поводья подбежавшему конюху, мальчонке лет десяти на вид.

На подворье шумно играла троица детей, пуская лодочки из коры по огромной луже, явно оставшейся после таяния снега. С ними был полосатый кот. Кот первым заметил ведьмака, мяукнул и сбежал. Дети подняли головы. Младший начал реветь.

Из дверей главного дома выскочила светловолосая женщина, громко созывая детей. Подбежала к ним, младшего схватила под мышку, среднего — за ручку, старшего подгоняла криком, мчалась обратно к дому, чуть не падая, споткнувшись о юбку. Всё ещё крича, добежала до дверей и захлопнула их за собой.

Через минуту двери открылись, и из них вышел Тимур Воронофф. Вместо привычного расшитого кафтана с позументными пуговицами на нём был простой серый шерстяной жилет.

— Здравствуй, ведьмак. Рад видеть тебя в добром здравии.

— Что-то случилось? — Геральт движением головы указал на двери. — Это из-за меня? Я сделал что-то не так?

— Нет, ничего, — поморщился Воронофф. — Но трудно бороться с предрассудками... Особенно укоренившимися. Ходит такое поверье. Будто ведьмаки похищают детей. Или являются внезапно, словно за своим, и требуют отдать, поскольку отец сдуру дал обещание... «Отдашь мне то, что уже имеешь, но о чём не знаешь». Неожиданность, понимаешь? Знаешь ведь эти легенды?

— Что-то слышал.

— Я тоже, — фыркнул агент, — кое-что слышал. Смешно, но о том, что младший из моей троицы на подходе, я узнал после возвращения из долгого путешествия, совершенно неожиданно. Был тем самым, о чём не знал, и так далее. Ничего, однако, я никому не обещал, никакому ведьмаку. Но объясни это женщине. Так что давай лучше через вход для прислуги, чтобы избавить жену от лишних волнений.

Во времена Хольта в людской всегда был кто-то из челяди. Теперь — ни души. Да и беспорядка прибавилось. Геральт сел на указанную лавку, Воронофф вышел. Вернулся быстро, с продолговатым свёртком под мышкой.

— Мечи Хольта, — объявил коротко. — А это его медальон. Он хотел, чтобы всё это попало в Каэр Морхен.

Геральт развернул свёрток. Взял серебряный меч с красивым круглым навершием. Обнажил клинок. Тот засиял даже в полумраке людской. Он уже видел когда-то этот меч. Знал вытравленные на лезвии рунические знаки и их значение.

Dubhenn haern am glândeal, morc'h am fhean aiesin.

Мой блеск пронзит тьму, мой свет рассеет мрак.

Медальон Хольта изображал голову гадюки с большими ядовитыми зубами.

— Вот, — Геральт передал агенту медальон, — сохрани и побереги. Пока что. А мечи возьму. Они мне нужны.

— Хольт желал...

— Знаю, чего он желал. Из его собственных уст. Исполню его волю. Когда придёт время. Хольт оставил что-нибудь ещё?

— Письмо. Для тебя.

Письмо было запечатано сургучом с отпечатком головы гадюки с медальона Хольта. Геральт спрятал конверт за пазуху.

Воронофф кашлянул, достал из кармана платок, вытер им губы.

— До меня дошли вести, — сказал он, — о том, что с тобой случилось в канун Равноденствия. А поскольку ты явился ко мне лишь спустя полгода, полагаю, последствия были серьёзными. А выражение твоего лица убеждает меня, что я догадываюсь, зачем тебе мечи Хольта. Тебе будет любопытно узнать, что маркиза-вдова де Граффиакане уволила со службы трёх известных тебе особ, которых прежде укрывала в своём палаццо, назвав причиной их разбойные выходки, о которых она, маркиза, якобы ничего не знала. Уволенной троицей тут же заинтересовался префект да Кунья, а троица, видимо предупреждённая, сбежала куда подальше, не оставив следов. Найти их будет непросто, если вообще возможно.

— Для того, кто хочет, — усмехнулся Геральт, — нет ничего невозможного.

— Ну да. В народных пословицах.

— Женщину зовут Меритксель. А двух других?

— Цибор Понти и Борегар Фрик. Понти — тот, со сломанным носом. Фрик, что может тебя заинтересовать, известен как мастер клинка.

— Какие-нибудь ещё зацепки?

— Подозреваю, — Воронофф вытер губы платком, — что они разделились. И что сбежали из Каэдвена. Однако будут искать, где подзаработать, видимо, каждый сам по себе. Есть места, где такие, как они, ищут работу. Я бы присмотрелся к таким местам. Средствами какими-то располагаешь?

— В смысле деньгами? Не особо.

— Дам тебе пятьдесят марок наличными и тысячу двести в дорожных чеках. Столько я должен Хольту после покрытия расходов, о которых он просил. В основном речь шла о компенсации для прежней челяди Рокаморы. Кстати, поместье больше не называется Рокамора. Теперь это Солнечная Долина.

— Недурно. Теперь, когда Хольта нет, чем занимаешься, если позволишь спросить?

— Спрашивать всегда можно. Торговым представительством промышляю. Но если появится кто-то новый из Каэр Морхена, с удовольствием возьмусь и за ведьмачье агентство. Это и тебя касается, если захочешь.

— Пока что не захочу. Прощай, Воронофф. Спасибо за всё.

***

Письмо Хольта было написано на высококачественной бумаге, приятной на ощупь, почерк был чёткий, словно печатный, чернила нигде не впитались и не расплылись.

Геральт,

если ты читаешь это письмо, меня уже нет среди живых. Поэтому я должен признаться тебе в вине — вернее, в винах. Я не смог сделать этого, глядя тебе в глаза, легче получится с помощью чернил.

Я, мой юный ведьмак, давно знал, кто был автором «Монструма...», в чьём гербе красуются птички-мартлеты и кто вписал посвящение в экземпляр убитого мною вахмистра Маргулиса. Я знал, что это Артамон из Асгута. И намеревался его убить. Но поскольку прогрессирующая болезнь затрудняла — или даже делала невозможным — выполнение задачи, я решил найти другого исполнителя.

Да, ты верно догадываешься. Наша встреча в Нойхольде произошла не случайно, и не без тайного умысла я вытащил тебя там из беды. Не без причины сделал тебе предложение на вороньем перекрестке. Не просто так обучил тебя способам убийства голыми руками. И не случайно та брошюра с посвящением попала в твои руки. Но, в конце концов, меня одолели сомнения. Дело кузнеца — наковальня и молот, помнишь? Дело ведьмака — убивать чудовищ. А наказывать за преступления — дело старосты и судов. Весной, говоря начистоту, я выгнал тебя из Рокаморы. Помню выражение твоих глаз. А я думал тогда только об одном. О том, что спасаю тебя.

Уберегаю. От того, чтобы стать убийцей, таким же, как я.

Но оказалось, что от судьбы не уйдёшь.

Не ты убил чародея. И не тебе нести за это наказание.

Прости.

Прощай,

Престон Хольт

Геральт перевернул лист. На обороте виднелось несколько рисунков, он долго в них всматривался, поначалу не понимая, что они изображали. Наконец понял. Начертанные несколькими штрихами фигуры представляли вооружённых мечами фехтовальщиков. В позициях и позах финтов и ударов. Одна фигура, он узнал, изображала фехтовальщика в passo largo, другая в защите porta di ferro. Остальные требовали более внимательного изучения. Время на это было.

Он направил Плотву на тракт. Как всегда, кобыла прекрасно слушалась, достаточно было лёгкого нажатия колена и мягкого касания шеи поводьями.

Небо на севере темнело. Но он направлялся на юг.

***

Главные городские ворота Ард Каррайга были распахнуты настежь, никто их не охранял. Геральт въехал, пригнув голову под железной решёткой.

Со стороны рынка доносился гомон, музыка, а точнее, в основном ритмичный грохот барабана. Из переулка вдруг высыпала весёлая поющая процессия. Последний в процессии, тип в потешной треугольной шапке, отделился, встал у стены и начал мочиться.

Геральт ждал, пока тот закончит.

— А что у вас тут происходит? — спросил, наконец. — Празднество какое-то?

— Не знаете? — Тип в шапке несколько раз подпрыгнул, застегнул штаны и обернулся. — Не знаете? Вы, сударь, видать, откуда-то издалека? Из чужих краёв?

— Из чужих, верно. И издалека.

— Иначе и быть не может, иначе знали бы, что это и впрямь празднество, и праздник великий для всей столицы, да что там, для всего королевства! Свадьба у нас, сударь, свадьба, и не простая! Два славных и некогда враждовавших рода мирятся, Вайкинены с Финнеганами! Юноша Редферн, сын графа Гордона Финнегана, венчается нынче с прекрасной госпожой Людмиллой, дочерью Сириуса Вайкинена, маркграфа Озёрной Мархии!

— Вот оно как.

— Так-то! Праздник великий! Вся столица гуляет, знати понаехало видимо-невидимо, танцы да гулянья повсюду, мёд и пиво рекой льются, сам господин пивовар Грохот сто бочек на рынке выставить велел!

— Пивовар Грохот.

— Он самый! Ибо знайте, сударь-чужеземец, что сын пивовара, молодой господин Примиан, весьма поспособствовал счастью молодых!

— Поспособствовал.

— Ещё как поспособствовал! Потому и дружкой у молодых стал! Пойдёмте с нами на рынок, сами увидите...

— Схожу, скоро схожу. А пока укажите мне дорогу, прошу...

— С радостью! Куда?

— К палаццо Граффиакане.

***

Маркиза-вдова Цервия Херрада Граффиакане отослала служанок — остаток ночного ритуала она обычно выполняла сама.

Зажгла масляную лампу на постаменте у кровати. Свет был необходим: в темноте алькова она могла не найти ночной горшок, а пользоваться им за ночь приходилось несколько раз.

Перед зеркалом расчесала гребнем жидкие волосы. С ночного столика достала хрустальный графинчик и сделала из него основательный глоток. При этом улыбнулась воспоминаниям. Наполнявшая графинчик жидкость изумрудного цвета была снотворным зельем, перегнанным чародеями из Бан Арда из одного из ведьмачьих эликсиров, добытых в канун прошлогоднего Равноденствия её наёмниками. Зелье усыпляло превосходно, возможно, ещё и потому, что чародеи щедро разбавили его крепким алкоголем.

Маркиза легла в постель. Только теперь, что тоже было частью ритуала, сняла с шеи бриллиантовое колье и повесила его на специальную подставку, рядом с множеством других колье, кулонов и ожерелий. Среди них, на почётном месте, висел медальон с изображением волчьей головы с оскаленными клыками. Маркиза поиграла медальоном, снова улыбаясь. С удовольствием вспомнила момент, когда ей подарили медальон вместе с заверением, что носивший его некогда ведьмак был забит до смерти.

Уснула с улыбкой на губах.

Она не знала, что её разбудило. Может, шорох, может, дуновение воздуха. Открыла глаза. И увидела прямо перед лицом медальон, волчью голову и её оскаленные клыки. Увидела кулак, сжимающий цепочку медальона.

И глаза с расширенным змеиным зрачком.

Ведьмак смотрел на неё сверху, без движения и звука.

Маркиза почувствовала под собой тепло и влагу, поняла, что от страха обмочилась в постели. Застонала, зажмурилась, почувствовала, как страшно сдавило в горле и груди.

Когда через мгновение открыла глаза, не было уже ни ведьмака, ни медальона. Получилось, подумала она, борясь с невидимой хваткой, что сдавила горло, ничего мне не сделал, испугался, сбежал. Ещё я до него доберусь, подумала, ещё заставлю пожалеть...

Ещё жива, подумала.

И умерла.

Глава двадцать вторая

Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малые обиды они мстят, а за большие — уже не могут; поэтому наносимые человеку обиды должны быть такими, чтобы не бояться мести.

Никколо Макиавелли, «Государь»

Глава двадцать вторая

Шёл дождик, мелкий, но затяжной, и потому достаточный, чтобы превратить узкие переулки речного порта Пьяна в вязкую грязь. Тут и там на грязи лежали доски, призванные обеспечить передвижение по городку без риска увязнуть. Однако доски лежали редко, и прыжки по ним напомнили Геральту Каэр Морхен и ведьмачьи упражнения на «гребне».

После дюжины прыжков он, наконец, нашёл то, что искал. Хижину, крытую прогнившей и поросшей мхом соломой, с примыкающей конюшней. Двери хижины украшал большой пучок соломы.

Геральт толкнул дверь, кривую и неподатливую, плохо закреплённую в косяке. Набрал в лёгкие воздуха и вошёл. Нащупал в темноте и отодвинул задубевшую от грязи рогожу.

Внутри, в полумраке, слабо освещённом лампадками и свечами, за столами сидело несколько мужчин. За грубо сколоченной стойкой трактирщик протирал фартуком кружку.

Геральт харкнул и плюнул на пол. И ждал.

— Как звать-то? — прохрипел после долгой паузы ближайший из мужчин, меря Геральта недобрым взглядом из-под густых седых бровей.

— Эсау Келли.

— Ладно. Твоя очередь после Любодрога. Вон того, что там сидит.

— Ясно, — Геральт сел за стол в углу. Он уже успел хорошо изучить здешние порядки.

Ищущие работу охранники обычно встречались в трактирах, как правило, крайне убогих, расположенных на окраинах населённых пунктов, в местах пустынных, мерзких и опасных. Условным сигналом и знаком, что это здесь, служил подвешенный на дверях пучок соломы.

Любого вошедшего бил, словно таран, тяжёлый смрад скверного пива, пота, мочи, чеснока, капусты, заношенных портянок, старых сапог и чёрт знает чего ещё. Следовало это стерпеть и войти уверенно, показывая тем самым свою принадлежность к ремеслу.

У охранников были свои обычаи и привычки, некоторые почти ритуального характера. Входя впервые в заведение, следовало смачно плюнуть на посыпанный опилками пол. Это был знак принадлежности к цеху. Других, кто пытался войти, выпроваживали. Порой весьма решительно и жестоко.

Тому, кто показал знание обычая, позволяли расположиться. Указывали, кто последний на трудоустройство и после кого будет его очередь. Потом можно было делать что вздумается. Или сесть в углу и не делать ничего. Геральт всегда выбирал последнее. Осмотревшись, садился и соблюдал обычаи.

К самым причудливым можно было отнести хоровое приветствие после того, как кто-то чихнул, звучащее: «Чтоб ты тут же обосрался!». Когда кто-то поднимал тост за короля, следовало встать и выпить. Вопрос о том, какого короля имеют в виду, считался бестактным, за что наказывали, главным образом словесно. А в случае посещения отхожего места по малой нужде, если при этом было общество, следовало быстро произнести: «Заказываю на ворона!» — тем, кто не произносил, обмачивали сапоги и штанины.

Братство просиживало в трактире, пило без меры, болтало, вспоминало прежние успехи и неудачи, заработки и потери, играло в кости, дремало, прислонившись к стене или положив голову на стол, либо сидело без движения, уставившись в пустоту.

Время от времени — крайне редко — кто-то врывался и громко объявлял, сколько нужно людей, для чего и за какую плату. Счастливчики, на которых выпадала очередь, выходили — либо отказывались в пользу следующих, сами ожидая более выгодного предложения. Нередко случалось, что кто-то покидал заведение и очередь, наскучив или решив поискать счастья где-нибудь в другом месте.

Время от времени появлялся кто-то новый. Геральт не выказывал ни малейшего интереса, но внимательно приглядывался.

Первые возможные адреса в Каэдвене и немного полезных сведений он получил от знакомых почтовиков из Нижней Мархии. Благодаря этим сведениям он нашёл трактир, который регулярно посещали ищущие работу охранники. Случилось это в начале апреля, на окраине форта и гарнизонного городка Бан Глеанн. Не найдя, однако, ни там, ни в нескольких других каэдвенских местечках следов Меритксель, Понти или Фрика, ведьмак пересёк границу на реке Понтар и оказался в городке Ранкур, что уже в королевстве Аэдирн. Ранкур, стоявший на торговом тракте, ведшем из Ард Каррайга в Венгерберг, был популярен как среди охранников, так и среди нанимавших их странствующих купцов. На обочинах тракта то и дело белели скелеты людей и лошадей, а это побуждало купцов раскошеливаться на охрану. Движение в Ранкуре было оживлённым, но и здесь Геральт не напал на след тех, кого искал. Зато, удивительное дело, неожиданно подошла его очередь, и в качестве охранника купеческого каравана он отправился в Хагге, что лежал на не менее оживлённом тракте, ведущем далеко на запад, аж до самого Горс Велена в королевстве Темерия.

Хагге был мрачным городишком в тени ещё более мрачного замка. В замке стоял крепкий гарнизон, готовый якобы отразить очередные попытки захвата приграничных земель, которые время от времени предпринимали маркграфы каэдвенской Нижней Мархии. Благодаря этому гарнизону в городке процветал бордель, а в трактире среди ищущих работу охранников нередко попадались дезертиры. Между покосившимися домами рылись в грязи свиньи, блеяли козы, а утки плескались в лужах.

И здесь Геральт ничего не нашёл. И впервые его одолели сомнения. Его поиски, как начал он опасаться, были всё равно, что поиски иголки в стоге сена, причём неизвестно было, тот ли это стог, тот ли луг и та ли вообще местность.

Но он не сдавался. Пересёк ещё одну границу и перебрался в королевство Редания, где возобновил поиски в Белом Мосте, речном порту на водном пути к Новиграду. В Белом Мосте трактир охранников был битком, но вскоре там поредело. Реданская стража устроила облаву и повязала больше половины посетителей, разыскиваемых за разные преступления, в основном неуплаченные штрафы. К счастью для Геральта, ни его приёмная фамилия, ни описание внешности не значились ни в одном розыскном листе, и он мог спокойно продолжать поиски.

Следующей остановкой было предместье небольшого городка Травна, тоже стоявшего на Понтаре. И именно там удача, наконец, улыбнулась ему — он напал на первый след и получил наводку. Наводка была, правда, мутной и неясной, но была. Пренебрегать ею не стоило. Геральт двинулся по следу. И попал в порт Пьяна.

Где и находился сейчас.

Заскрипела кривая дверь.

— Здорово, братва!

Голос был странно гнусавым, будто говорящий был с заложенным или свёрнутым носом. Геральт глубже забился в угол и в темноту.

— Есть работа! — объявил гнусавый пришелец. — Нужно двое в компанию, сопровождение до Ринде, четверть кроны в день. Кто хочет?

— Тебе, Понти, — отозвался после паузы тот с седыми бровями, — уже было сказано: не будь тем, что под конём болтается. А ты, как слух идёт, всё тот же кусок дерьма. Ты себя показал. Ищи дураков в свою компанию где-нибудь в другом месте.

— Значит, желающих нет?

— Не с тобой.

— Ха, воля ваша, не хотите — не надо, захотите — не будет! Чёрт с вами!

— А с тобой то, что под конём болтается.

Скрипнула дверь.

Геральт встал.

***

Всё началось, едва он вошёл в конюшню.

Цибор Понти, видимо, узнал его ещё в общей комнате или приметил стоящую в конюшне Плотву, потому что, как только Геральт вошёл, тут же бросился на него с вилами, яростно рыча. Геральт легко уклонился, мысленно усмехаясь. Нападать на ведьмака чем-то столь тяжёлым и неуклюжим, как вилы, было редкой глупостью, если не сказать безумием. Понти этого не понимал — прыгал, рычал и тыкал вилами, а ведьмак уходил от ударов, словно тень. Наконец ему это надоело, он подскочил, схватился за черенок, вырвал вилы из рук Понти и врезал ему прямо по кривому носу. Понти взревел, рухнул на колени и схватился за лицо. Между пальцев хлынула кровь.

— Где Меритксель и Фрик?

Цибор Понти что-то невнятно промычал. Удар черенком, в сущности, исправил ему нос, выпрямил его, но бандит всё равно гнусавил, пожалуй, даже сильнее прежнего. Видать, там, в носу, сместились какие-то хрящи.

— Где Меритксель и Фрик?

— Пошёл ты... Выродок... Ублюдок...

Геральт сорвал со стены моток пеньковой верёвки, накинул её Понти на шею сзади. Скрутил, в перекрут верёвки вставил подобранный с земли колышек.

— Где Меритксель и Фрик?

— Пошёл...

Геральт левой рукой натянул верёвку, а правой повернул колышек.

— Пощади... — прохрипел Понти. — Не убивай...

— Говори.

— Бо... Охранял свиту... Какой-то шишки из Оксенфурта... Наверное, всё ещё там... О Меритксель ничего не знаю... Клянусь...

Геральт повернул колышек ещё на четверть оборота.

— К морю подалась... — прохрипел Понти, тщетно царапая и дёргая душившую его петлю. — Хотела плыть... Куда-то далеко... Не убивай...

Геральт вспомнил сентябрь, канун Равноденствия. Рассвет. И Понти, лупившего его по рукам и голове окованной дубинкой.

Он повернул колышек. Резко и сильно, преодолевая сопротивление. Цибор Понти уже не мог хрипеть, только выгнулся дугой. А резкий смрад выдал, что у него отказали все мышцы.

Геральт повернул колышек ещё на пол-оборота. Для верности.

***

Университетский городок Оксенфурт был тесным, шумным, душным и вонючим. Геральт чувствовал, что долго здесь не выдержит — надоело протискиваться сквозь толпу и задыхаться от смрада. Места встреч охранников с пучком соломы на дверях найти не удалось. Может, оно и к лучшему — он не был уверен, как братство отреагировало на труп Понти в конюшне. С того происшествия минула целая неделя.

Он поспрашивал немного — безуспешно — по трактирам и постоялым дворам. В одной из харчевен, где утром на его расспросы лишь пожали плечами, решил позавтракать. После завтрака собирался убраться подальше от Оксенфурта и где-нибудь в другом месте возобновить поиски Меритксель и Борегара Фрика.

Однако судьба распорядилась иначе.

— Ведьмак?

Борегар Фрик изменился. Отрастил волосы, но не стриг их, отчего его голову теперь украшал неопрятный нимб седоватых космов.

Сел без приглашения напротив, поправляя на поясе мешающий меч.

— Выследил меня здесь, — без предисловий начал он, — чтобы посчитаться. За то, что в Каэдвене было. Не отрицай.

Геральт и не собирался отрицать.

— Упрямый ты, ничего не скажешь, — продолжал Фрик. — Впрочем, не удивляюсь, сам бы так же поступил, окажись на твоём месте. Есть, однако, загвоздка. К дракам, особенно с применением оружия, закон в Оксенфурте беспощаден, а стража повсюду. Так что если нападёшь на меня где-нибудь при людях, а я тебя убью, то загремлю в тюрьму. Даже если это будет самозащитой. Поэтому, раз уж ты позавтракал, предлагаю пойти в укромное место, где никто не увидит, как мы решим наши дела, и куда закон не дотянется. Согласен?

— Согласен. А меч этот мой.

— Неправда, — покачал головой Фрик. — Он мой. Военный трофей.

— Бандитская добыча.

— Называй как хочешь. Закончил завтракать?

— Закончил.

— Тогда пошли, пока солнце не поднялось выше. Не люблю решать такие дела в жару.

Несмотря на раннее время, на главной улице Оксенфурта уже было людно, торговцы и лоточники открыли свои лавки и прилавки, из харчевен и жаровен уже тянуло многократно использованным жиром. Нарастали гомон и суета. Фрик, однако, вёл ведьмака переулками, где было всё ещё пусто и тихо. Наконец свернул в узкий проход за большим амбаром, на замкнутый со всех сторон двор.

Осмотрелся, проверил носком сапога твёрдость грунта.

— Прежде чем начнём, — сказал он, — у меня есть предложение. Дело в том, — продолжал спокойно, — что Меритксель, которую ты ищешь так же упорно, как и меня, не слишком умело обращается с мечом. В схватке с тобой у неё не будет шансов. Она мне дорога, мы были любовниками. Предложение такое: оставь её. Поклянись, что не тронешь её, и я сохраню тебе жизнь. Позволю уйти.

Геральт молчал.

— Ты молод, вся жизнь впереди. В Пьяне ты удушил Цибора, пусть этого хватит. Пусть это утолит твою жажду мести. Договорились?

— Нет. Не договорились.

Фрик атаковал без предупреждения, вероломно: крутанулся в полуобороте, молниеносно выхватил меч и с обратного полуоборота рубанул, целя в голову. Геральт уклонился так незаметно, что клинок лишь скользнул по нему. Сам он тоже уже держал меч и ударил коротко, метя в висок. Фрик парировал, приняв удар на рикассо, отскочил.

— Сам напросился, — процедил.

Он сделал мельницу мечом. Выполнил быстрый гран пассата правой ногой, закрутил клинком в молинетто. Невозможно, пронеслось в голове Геральта, это невозможно, ведь это финт Хольта. Сейчас будет мандритто в левый висок и повторное молинетто... Я парирую...

Он парировал удар.

Теперь будет контратемпо пассо ларго левой ногой, молинетто и трамаццоне. Финт Хольта. Смертоносный финт, от которого нет защиты.

Рисунки Престона, подумал он. В списке. Те штриховые фигурки... Рисунки, изображающие...

Фрик ударил молниеносно, шагнул в пассо ларго, закрутил молинетто и выгнул корпус для коварного трамаццоне. Геральт не стал парировать. Подскочил вплотную, столкнувшись с Фриком грудью. И без замаха вогнал ему крестовину меча в глаз. Глазное яблоко поддалось с мягким студенистым сопротивлением, хрустнули тонкие кости глазницы, сталь крестовины вошла в мозг. Глубоко.

Геральт выдернул меч, отскочил. Борегар Фрик на мгновение застыл, страшно скривив лицо. Потом накренился и рухнул навзничь, как бревно.

Он был мёртв ещё до того, как упал.

Глава двадцать третья

Вдохни море и почувствуй небо

Пусть твоя душа и дух воспарят

Ван Моррисон, «Into the Mystic»

Глава двадцать третья

Сначала почуял, а потом уже увидел.

Принесённый ветром запах был для него совершенно чужим, не напоминал ничего знакомого и не вызывал никаких воспоминаний. Лишь через мгновение, когда он встал в стременах, ловя ветер и этот запах, понял, что та синева вдали — не совсем небо и не какое-то причудливое облачное образование. Что это горизонт. Что это то самое, чего он до сих пор не видел. А увидеть очень хотел.

Море.

Первым порывом было пустить Плотву в галоп, чтобы поскорее добраться до этого моря, увидеть его совсем близко, лучше прочувствовать этот запах, прикоснуться. Попробовать на вкус.

Сдержался.

Были незаконченные дела.

Со склона дорога вела вниз через поросший высокой травой луг. Над лугом возвышался старый бор, тёмный, пугающий своей плотной и мрачной чащей. Внизу бежала дорога, исчезающая в молодой поросли. У дороги, прижавшись к молодняку, виднелась одинокая усадьба. Изба под крышей из новенького соснового гонта, два сарая, амбар, ровный забор вокруг, за ним двор, куры, копошащиеся в песке. Из трубы избы вился дымок. Перед избой у коновязи стоял сивый конь.

Геральт знал, кому он принадлежал.

Знал также — за это знание он выложил десять золотых крон с изображением новиградского иерарха — кому принадлежала изба. Жил там главарь местных контрабандистов. Каждый, кто хотел попасть на борт одного из пришвартованных в недалёкой бухте контрабандистских суденышек, должен был сперва навестить главаря и внести немалую плату. После этого можно было отплыть куда угодно. Достаточно далеко, чтобы замести за собой все следы и оторваться от любой погони.

Он пришпорил Плотву, двинулся вниз по склону. Услышал звонкие детские голоса, заметил нескольких ребятишек, игравших на склоне, на жёлтом песке, обнажённом расщелиной. Дети, поглощённые игрой, не обратили на него внимания.

Спустился вниз, на дорогу.

Дверь избы отворилась, на пороге показалась Меритксель.

Она заметила ведьмака сразу же, бегом бросилась к своему сивому. Схватилась за гриву, пытаясь с разбега вскочить в седло. Конь испугался, рванулся вперёд, волоча по земле Меритксель, зацепившуюся за стремя. Казалось, женщине не избежать удара копытами, но она вовремя отпустила стремя и осталась лежать ничком на песке. Сивый умчался по дороге.

Геральт видел, как Меритксель в порыве ярости колотила кулаками по земле, слышал её отчаянный и злой крик.

Он не спешил. Знал, что успеет. Что ей от него не убежать.

Услышал карканье.

На верхушке высокого дерева среди старого, тёмного бора сидел ворон. Громко каркал.

На этот раз Геральт понял предупреждение.

Заметил движение на краю бора. Трава на опушке зашевелилась, странно заколыхалась. Что-то среди стеблей блеснуло. Что-то поползло вниз по склону.

Среди травы были проплешины — песок, щебень и камни. Они позволили разглядеть: длиною в добрых два сажня плоское, красноватое, сегментированное тело, каждый сегмент с парой подвижных ярко-жёлтых конечностей. Огромная плоская тёмно-коричневая голова с парой длинных усиков и мощными челюстями.

Сколопендроморф полз вниз по склону, извиваясь как лента, время от времени поднимая голову и шевеля усиками. Полз прямо к играющим в песке детям.

Ворон каркал.

Меритксель вскочила с земли, бросилась к своему коню, который спокойно стоял на дороге не так уж далеко. Одним прыжком взлетела в седло, помчалась галопом, погоняя коня криком. Вскоре скрылась за поворотом.

Геральт не смотрел ей вслед. Внезапно она перестала его интересовать.

Важным было другое. Другой выбор.

Соскочил с седла. Быстрым шагом двинулся наискось по склону, навстречу ползущей многоножке. Так, чтобы пересечь ей путь, чтобы отгородить её от детей.

Потянулся через плечо, обнажил клинок.

Dubhenn haern am glândeal, morc'h am fhean aiesin.

Мой блеск пронзит тьму, мой свет рассеет мрак.

Ведьмак шёл по склону.

Дул ветер с моря.

Кузнечики прыскали из-под ног.

КОНЕЦ

Table of Contents

Annotation

Ведьмак. Перекресток воронов (Анджей Сапковский)

Общая информация

Цитаты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья